В верх страницы

В низ страницы

Легенды Хивера

Объявление

Игрок форума

ГРИНВОН ПЛОК

Дракон | 315л.

Директор Академии Магии до 321 г оЗ.

Значимая личность Хивера, маг и ученый. Оснаватель Академии Магии для драконов. В 321 г оЗ. осужден за использование Темной Магии.

Игрок форума

ЭМЕРАЛД

Дракон | 150

Хранитель кристалла

Эм никогда не задумывался какое дело ему можно взять, возможно мастерскую кристаллов? В мечтах иногда видит себя где-то подальше от населенный пунктов людей, в хорошей семье, неподалеку от населения драконов, но почему-то не на Дэлиане.

Игрок форума

АРИНОКО

Дракон | 89

Прожить день и лечь спать не на голодный желудок - уже хорошее достижение, а если еще и не валишься с ног от усталости - вообще шикарно. Помимо обычного выживания постоянно ищет того, кто мог бы позаботиться о юном драконенке

Игрок форума

БУРАН

Дракон | 385

Можно описать одним словом — статуя. Никаких лишних движений, никакой мимики. Единственное, что бросается в глаза, — дыхание. Движения неторопливые и расчетливые, спокоен и вежлив в общении. Мечтает вернуться домой

Игрок форума

СТИГ

Дракон | 200

Стиг крайне нервный и раздражительный дракон - ее может вывести из себя любая мелочь, громкий звук, неуважительный тон. Эта нездоровая черта выражается в мгновенных вспышках разрушительной ярости - буквально за секунду Стиг может впасть в состояние аффекта.

Игрок форума

МОРРИН ОРМОР

Миерец | 57

Авантюрист

Как бы странно это не звучало, но Ормор противник убийств и вообще любых нарушающих закон деяний. Если нужно чего-то добиться, он добьётся этого ловко и не очень честно, но, не нарушая закон.

Игрок форума

ЭЛЕОНОРА НИС

человек | 27

Инквизитор

Железная леди, ей всё по зубам! Она мечтает вступить в Орден Солнца, чтобы сама Тьма её боялась. Нужно очень постараться, чтобы заслужить её доверие.

Игрок форума

ФЕЙТ

дракон | 280

Мастер-мутатор

Некоторые маги, учёные и естествоиспытатели могли иметь с ним дела и знают как достойного коллегу: кто-то как дракона, кто-то как человека. То, что известно Семье, остаётся в Семье.

Игрок форума

АЛЬТАИР БУРЕВЕСТНИК

дракон | 478

Орден Солнца (магистр)

За долгие годы Таир понял одну вещь – от жизни, каждого мгновения, события, слова нужно получать максимальное удовольствие. И «хочу» - уже достаточное основание что-либо сделать.

Игрок форума

ЛИСИЧКА

эльф | 50

ювелир

Кузнец (хотя больше прельщает ювелирное дело) в небольшой деревеньке где-то в глуши, куда нормальный человек вряд ли зайдет по чистой случайности. Прозвали Лисичкой за рыжий цвет волос хитрые глаза.

Игрок форума

МИРАТА МУТ

Человек | 29

торговец

В торговческой среде известна под именем ЭмЭм, друзья предпочитают называть Ми. В среде торговцев её считают странноватой – она не любит кричать, размахивать руками, не шумная, неохотно торгуется.

Игрок форума

МАЛКА

Человек | 21

курьерская доставка

Мила, ещё юная и ума-разума не набравшаяся, ищет своё место, свою цель; хочет податься в наёмники и оставить службу гонцом.

Игрок форума

ДАЭЛЕН АНТАРЕС

Человек | 24

странствующий целитель

Большинство знают как добродушную путешественницу. Родственники и знакомые как путешествующую аристократку и целительницу.

Игрок форума

МЕЛИАНИ РЕД

Человек | 26

кастигатор Ордена Солнца

В этом мире хочет уничтожить вражду между расами, добиться любви и гармонии. Постараться уменьшить влияние тьмы, а в глобальном формате всей своей жизни хочет приблизиться к истине в любом её понимании

Игрок форума

ХАССАРИАН

Дракон | 200

Глава Факультета Магии Сознания

На фоне всего Хассариан выделяет одну мечту. Даже не мечту, а цель. Цель - узнать, что находиться за пределами острова. Как туда попасть? Почему от туда практически нет вестей? Это главный вопрос, которым он задается и на который пытается дать сам себе ответ.

Игрок форума

ВИСКУЛЛ

Человек | 24

Чаррир/наемник

Ви хочет зайти дальше, забраться выше, заполучить больше. Самое главное не стоять на месте. Вискулл обладает редкой мутацией, большинство школ магии не действуют на него, однако из-за этого он сам не может владеть магией. Среди магов ходит слух об убийце магов.

Игрок форума

КАЙРОН ФОРД

человек | 20

охотник

Мечтает отправится на поиски приключений. Хочет путешествовать по Хиверу, так как всю жизнь далеко от деревни не отходил. Хочет найти лучших друзей, и всей компанией отправиться в дорогу.

Игрок форума

КАССАНДРА ВАЙ'АТ

дракон | 280

шпионка Чаррира

Кэссия "человек" слова, сказано - сделано. Самое великое, чего Кэссия желала - это повидать как можно больше, а душа ее стремится к чистому горному воздуху, свободе и любви. Драконица обладает ядовитым укусом, её яд действует на нервную систему и мозг, быстро проникая в ткани и вызывая паралич.

Игрок форума

ТРЕЙД

человек | 18

Мечтает заставить отца признать его. В Столице магов известен под прозвищем «Кошмар семьи Албермарлов», непредсказуемый, а потому опасный маг огня.

Игрок форума

РИРА КЛИХХ

миерка | 37

почтпункт Стрижи (курьер)

В свои 37 Рира Клихх стала довольно знаменита среди почтовиков, с усердием выполняя каждое порученое ей задание, отдавая всю себя работе, путешествуя практически по всему северу Хивера. Ее знакомые описывают Малышку Ри как яркую, бойкую, жизнерадостную и несколько болтливую особу.

Игрок форума

ИНДИГО

дракон | 237

алхимик/телохранитель

Когда-то был на вооружении Семьи из числа жнецов. Айрес (сестра), Бист (младший брат) - когда-то составляли с виверном группу шпионов/убийц/коллекторов. Ныне - странствующий алхимик со своими безумными идеями и планами. Подрабатывает тем, что делает элитные яды.

Игрок форума

ТСАЯДХИ РАСИРР

миерка | 57

подмастерье портного

Для всех она — дальняя родственница четы Кайим. Лишь сами супруги знают правду о ней, что она попала на Хивер с родины миерцев, которые называют себя сшаев.

Игрок форума

РАЯН

дракон | 213

наемник

Знают как наемника, работающего за бронзу, а также дракона, имеющего странные проблемы с памятью. Страдает визуальной амнезией, то есть не способен запомнить внешний вид некоторых вещей, а также персон и местностей. Он может прекрасно помнить имя, биографию, голос, запах, но не помнить его внешности

Игрок форума

ДАЭЛЬ МОРТИС

эльф | 40

культ Иллидия

Тёмным сектантам и Семье известен как один из лидеров культа Иллидия, мессия и предвестник Пустоты. В остальном мире – пока неизвестен. Мечта всей жизни – повергнуть мир в хаос и сделать подобным Бездне – изменчивым и непредсказуемым, а оттого чертовски интересным и полным самых невероятных возможностей.

Игрок форума

НОРТ

Небесный дракон | 150

Циркач-иллюзионист в небольшой странствующей труппе "Игнис Фатуй"

Едва ли кто-то слышал о нем что-то стоящее. Возможно видели на цирковых выступлениях. Некоторые могут помнить существовавшую двадцать лет назад на слуху преступную семью, признанную умершей легендой.

Игрок форума

ИДРИС МУН

Небесный дракон | 178

Разведка Семьи

Простой эльф-курьер и охотник. Для Семьи – пешка в большой игре. Для родителей - непутевая дочь, которая странствует по землям Хивера.

Игрок форума

МЭРИ ЯР ХАН

Пустынный-пепельный дракон | 293

Воевода одного из отрядов Ордена Солнца

Бывший наемник, ныне пользующийся уважением воевода Ордена Солнца. Взгляды несколько вольные, но адекватные, а потому фанатиком не слывет. Несколько тонн доброты и спокойствия.

Игрок форума

НИМУЭ ВАЛОР

Человек | 38

Вольная наёмница / Профессиональный вор

Известна в узких кругах как профессиональный вор и мастер своего дела. О её проклятии не знает никто, помимо родного дяди – Сигрида

Игрок форума

ХЕЛЬ

Радужный горный дракон | 20

Правая рука главаря отряда гильдии воров Корфус.

Правая рука «Корфуса» и зам Шема. Может достать что угодно, дайте только время. Ходят мутные слухи, которые пытаются объяснить их с Шемом отношения. Разбирается в артефактах, имеет много связей среди скупщиков или торговцев артефактами.

Игрок форума

СЭ'ШЕМИР

Шэран | 51

Глава отряда гильдии воров Корфус

Ивестен как владелец алхимической лавки и по совместительству магазина редкостей "Алая и Белая роза". В Гильдии воров имеет противоречивую репутацию. Так же известен как глава организации Корфус.

Игрок форума

ЭЛЛЕНИЭЛЬ ДАЭРОН

Эльф | 20

Рабыня

Практически ничего неизвестно о ней. Даже настоящее имя. Рабыня она и есть рабыня, без прав, чувств и желаний.

Игрок форума

ТАЛИЯ

Человек | 33

Некромант

Маленькому кругу лиц и коллегам-некромантам, с которыми старается поддерживать связь известна, как мастерица своего дела, и достаточно увлечённая учёная женщина.

Игрок форума

ШЕРЕДДИН'ВЭЛРАЭН

Эльф | 89

Наемный убийца и Телохранитель

Широко известный в узких кругах наёмник специфического профиля: он помогает тёмным магам избавиться от проблем (и друг от друга) не своими руками и не рискуя быть пойманными с поличным, либо отваживает от них интерес, концентрируя его на своей неприятной роже в путешествиях.

Игрок форума

СОРА РУНАКО

Миерец | 17

Серый Соловей, Странствующий Бард

Его объявления часто мелькают на досках тут то там - пока что в основном в пределах Ариндианского королевства, хотя порой они каким-то чудом оказываются и в других, более далеких городах.

Игрок форума

СОЛ'ГЛАД

Ушебти | 141

Ожившее умертвие

Явно не связан с Иллидием, но все равно дает поводы опасаться его. Рвется пополнить ряды Ордена Солнца.

Игрок форума

ЭЛЛАНДРИЭЛЬ ДАЙН

Человек | 17

стажер Инквизиции

Мало кто из взрослых воспринимает его будущим инквизитором - слишком уж он непоседлив, а его увлечение природой и возня с животными не способствуют статусу жесткого и беспринципного воителя. Тем не менее, вступительные экзамены были пройдены, и в случае успешной стажировки Эл наконец осуществит свою мечту, став настоящим Инквизитором.

Игрок форума

ХЕЙСЭ'ФАРХАРАТ ТАС ХАСС

Дракон | 227

Некромант

Простые крестьяне могут знать как мелкого землевладельца и дворянина, более продвинутые существа — как охотника на нежить. И лишь некоторые догадываются что он весьма серьезный некромант.

Игрок форума

СААР КАДИ

Варвар | 38

Немезист Ордена Солнца

Доблестный немезист со странным прошлым. Её лук натянет не каждый мужчина, а удар секирой запросто отправит к праотцам. Готова подставить плечо товарищу и встать на защиту слабого. На неё можно положиться, но держите дистанцию, если вы эльф, и вовсе не суйтесь – если цетакинец.


~ Приветствуем, гость! ~

Спасибо что заглянули к нам на ролевую. Мы всегда рады гостям и новым игрокам. Наша команда очень дружелюбная и мы готовы помогать игрокам с написанием анкеты и с игрой в целом. Каждый день мы стараемся для вас!
администратор: Эмералд
НОВОСТИ ФОРУМА:

Всем хорошей осени!

В октябре одержал победу Орден Щита!


Неизвестный

Неизвестный

Неизвестный

Неизвестный


~ Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOPPalantir ~

+ Судьба Академии Магии

случайные|политики


В зале заседаний собралось очень много народа, чтобы решить что же делать с Академией Магии для драконов. Репутация драконов и без этого не на высоте, несмотря на то, что в состав Совета Магов входит один представитель из расы драконов.

• Трагедия в праздник Шана-Шана

инквизиция, солнценосцы, наемники


Когда инквизиция прибыла на место, в деревне уже тлели угли от зданий. Деревня почти полностью была сожжена, но самое страшное впереди. На площади, по кругу, лежали сожженные трупы. Было тяжело поверить в происходящее, в то, что эти существа самостоятельно легли по кругу.

Оформляется

пока никто не требуется


заказ не готов

ВНЕСИ ВКЛАД В СВОЙ ОРДЕН
ИГРА О МИРЕ ХИВЕРА ТЕХНИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ
АКЦИИ СЦЕНАРИЙ ГОСТЕВАЯ
ПОИСК СОИГРОКА УСТРОЙСТВО ХОЧУ К ВАМ
КВЕСТОВАЯ ХРОНОЛОГИЯ КАРТА ХИВЕРА ПРАВИЛА
БРОСОК КУБИКА РАСЫ ОТСУТСТВИЕ И УХОД
СПИСОК ЖИТЕЛЕЙ ФРАКЦИИ, ГИЛЬДИИ, КЛАНЫ ПОМОЩЬ С АВАТАРАМИ
СПИСОК ПРОФЕССИЙ ОФОРМЛЕНИЕ КВЕСТА
МАГИЯ
РЕЛИГИИ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Легенды Хивера » Творчество » Стихотворения


Стихотворения

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

Думаю, у многих есть любимые стихотворения, которые в разные периоды жизни хочется перечитывать.
Давайте делиться!

http://s009.radikal.ru/i308/1707/8f/7e02b9e840d4.jpg

0

2

*   *   *
очень странно, но дьявол ходит к психологу
говорит помогите пожалуйста мне так холодно
умоляет вылечите мою рогатую голову
я не чёрт уже, а чёрте что - ни к селу
ни к городу

гражданин психолог, ад ведь натурально замёрз
там теперь из самых страшных зверей - снежный барс
там теперь ледяная пустыня на сотни вёрст
опустевший Марс

эти люди с ледяными душами ходят стаями
я огнём на них дышал но они не таяли
а смеялись, сказав что с рожденья живут во льду
и что какой им ад, они и так в себе как в аду

дьявол вертится на кушетке, всё измазав сажей
говорит я их сам боюсь, да они ведь даже не стужа
а статичный холод, пустой и жуткий, зима на пляже
просто тишина и до дна заледеневшая лужа

я был нужен в аду, но клянусь - я теперь не нужен

я не знаю, как мой напарник Бог проглядел эту жуть
но я видел их, и теперь вот у вас тут лежу
по ночам мне снятся ледяные люди и снег в глазницах
с замороженным безразличием на синюшных лицах

я клянусь вам - они глядят на меня в упор без дрожи
и твердят, мол возможно ли что-то ужаснее, чем их льдинность?
гражданин психолог, я не вернусь туда, и никто не сможет

кажется ад утратил былую
необходимость

(с)


*   *   *
Будь, пожалуйста,
послабее.
Будь,
пожалуйста.
И тогда подарю тебе я
чудо
запросто.
И тогда я вымахну -
вырасту,
стану особенным.
Из горящего дома вынесу
тебя,
сонную.
Я решусь на всё неизвестное,
на всё безрассудное, -
в море брошусь,
густое,
зловещее, -
и спасу тебя!..
Это будет
сердцем велено мне,
сердцем велено...
Но ведь ты же
сильнее меня,
сильней
и уверенней!
Ты сама готова спасать других
от уныния тяжкого.
Ты сама не боишься ни свиста пурги,
ни огня хрустящего.
Не заблудишься,
не утонешь,
зла не накопишь.
Не заплачешь
и не застонешь,
если захочешь.
Станешь плавной
и станешь ветреной,
если захочешь...
Мне с тобою -
такой уверенной -
трудно
очень.
Хоть нарочно,
хоть на мгновенье, -
я прошу,
робея, -
помоги мне в себя поверить,
стань
слабее
А. Блок


*   *   *
Собирала в ладони камни, траву и кровь.
Я творила тебя, тихо пела тебе без слов,
чтобы сделать из мягкой глины живую плоть.
Это я ль не гончар, это ль я себе не господь?
Ты не будешь ничьим творением - только мой,
на тебе мое имя светится, как клеймо.
Я упорно вдыхала жар тебе в сухость рта,
доверяла тебе миллионы подлунных тайн,
Четверть года молчать, собирать тридцать три травы -
ночью камнем лежал, чтобы встать на заре живым.
Ты смотрел, и твой взгляд словно лед меня холодил,
потому что не билось сердце в твоей груди.
Ничего не болит и набатом внутри не бьет -
я вложила меж белых ребер тебе свое.

Так прошел целый год, и проходит за ним другой.
Ты сидишь у колен моих, создан моей рукой,
и напрасно с надеждой смотришь в мои глаза,
Потому что мне больше нечего рассказать.
(с)

+4

3

*   *   *
Говорила мне мама – не слушай мёртвых.
Я старался хотя бы не отвечать.
Хрупкий шепот срывался на меццо-форте –
Все вокруг утверждали: они молчат.
Я не мог делать вид, что они молчат.

Я у заводи плел им венки из ивы,
Приходил на погост сорок дней подряд.
"Ты сперва научись говорить с живыми," –
Я бы с радостью стал говорить с живыми!
Но живые со мною не говорят.

Так уж вышло – конечно же, не со злости –
Что они мне поведали про огонь –
В нашей веси не слышали про огонь.
И однажды я вышептал на погосте
Алый всполох, целующий мне ладонь.

Полыхало три вечера. На четвёртый –
Я не помню, но кажется, что четвертый –
На окрестности снегом легла зола.
Говорила мне мама – не слушай мёртвых,
Но они никому не желали зла.

И я лег с ними рядом в шелках потертых,
Листьях ивы и выцветших кружевах –
Чудом выживших в пламени кружевах.
Говорила мне мама – не слушай мёртвых.
Говорила бы. Если б была жива.

(с)


*   *   *
он протягивает мне руку и говорит туши
говорит чего смотришь, давай туши свой бычок
не бывало во мне отродясь никакой души
потому мне не будет ни зябко,
ни горячо
я тебе никогда не подставлю своё плечо
не подхвачу
если оступишься и полетишь со склона
я не то что не смог бы - я не хочу
так что давай подчиняйся
беспрекословно
потому что я здесь хозяин, я Бог и царь
помни каждую чёрточку моего лица
ты здесь чтоб поклоняться и восклицать
почитать меня пуще матери и отца
выстроить под ребром у себя Дацан
в каждой реинкарнации превращаться
только в мою рабыню
мою наложницу или жрицу
это невыносимо,
но ты обязана подчиниться
так уж случилось, что я твой единственный путь вперёд
кто-то из нас по-любому не вывезет и умрёт
только вот даже на облаке, даже в божьем святом саду
я тебя вычислю,
я тебя даже там найду
можешь бежать от меня к своим занудам и обывалам
можешь поверить во всё, что ты себе нагадала
только загнёшься быстрее, чем здесь, в пожаре
с этими, которых как на убой рожали
глупое мясо, пустые головы, липкий ком
ты не такая, и точно залипнешь не на таком
я же тебе и проверка, и смысл, и суть
дай провертеться до скрипа сансарову колесу
встретимся в каждой из жизней - я зуб даю
в голоде, в лихе, в семье, на штыке в бою
нет для меня любви, это пшик,
это сквознячок
ну же, давай туши -
мне ни зябко, ни горячо
я здесь за вещью, которая всяко повеселей
хочешь - и хата твоя будет точно как мавзолей
ляжешь в ней мумией, трупом, овощем накрайняк
что ты уставилась? ляг, ну попробуй ляг
только ты же не хочешь,
так что туши, не ной

он протягивает мне руку, ехидный и ледяной

говорю ему - зря ты тут распинался,
по дну колотил веслом

я бы тебя прижгла
и без этих
слов.
(с)


*   *   *
все двенадцать сидят у костра в трескучем ночном лесу
начинают по одному исчезать размываться таять
каждый из них говорит пойдём я всё вынесу и спасу
и тебя и всех кого после захочешь все твои тайны
не скажу никому буду нем как могила и то что в ней
не пожалеешь пойдём же со мной ну чего ты тянешь
остальные одиннадцать тоже шепчут это иди ко мне
приближаются и друг друга расталкивают локтями
хочется убежать унестись как от морока от чумы
уши заткнуть закричать не хочу прекратите хватит
но смыкают ряды говорят у тебя же есть только мы
каждый из нас достоин того чтобы время тратить
эту субстанцию вязкую странную страшную вот бери
ну же держи не пугайся вот время бери на память
у тебя только это июни июли и маи застывшие ноябри
августы и январи покрытые льдом толщиною с палец
октябри декабри и их столько что нечем и заполнять
каждый из нас уже жил с тобой уходил возвращался
обступают кричат чур меня нет меня нет теперь меня
ты же знаешь я именно то что нужно тебе для счастья
вскакиваешь в поту в голове бардак и во рту горит
тяжко плетешься курить в халате и тапках старых
говорить я люблю тебя если некому говорить
это как выиграть миллион положить в чемодан

и в метро оставить
(с)


*   *   *
И вот он сидит один в темноте
с последней гранатой, думает, может, её проглотить,
как она тикает в животе,
как раскрывается изнутри,
как окровавленная, цветком, –
и вот он сжимает её в измученных кулаках,
начинает к ней привыкать.

А она молчит, как и положено "им",
не дышит, не отвечает, не отзовётся теплом,
не встретит холодом; не подскажет ничем, ничем,
что ему делать и чей на губах его воспалённый дым –
то ли Иерихон горит, то ли Иерусалим;
а она лежит у него в ладонях, гладкая, как всегда.

Последние дни, говорит он, рухнут последние города,
и тогда – себя ли убить или убить врага?
или вовсе отдать тебя
проезжему мудрецу?

И целует её, ворошит кочергой в золе,
слушает, как во сне ворочается земля,
вздрагивает канонадой, ему слышится – лю-блю,
люблю – и единственная граната катается на полу,
в суме мудреца покоится, расцветает у него внутри,
кусает губы, отворачивается, говорит:

я железо, сплошная литая сталь,
ты – костяная пыль;
возьми, – говорит, – чашку, потрогай ветку, обопрись на костыль, –
все мы вещи помимо добра и зла;
моё тепло – тепло твоего тепла.
Разбери меня, разберись во мне, наконец, узнай,
для чего я тебе дана,
сделай меня другой
или стань другим, –
умирающим Иерусалимом, врагом самому себе,
мудрецом, уезжающим подальше от этих мест, –
я ничего не отвечу, мой голос пребудет пуст.
Я ведаю лишь, как чьи-то пальцы
берут мою тяжесть, лёгкие, как пыльца,
как потом надо мной склоняется пылающее лицо,
и рука отдёргивается с кольцом.

(Юлия Идлис)

0

4

*   *   *
Это как посмотреть: победа или беда.
С острых скул глаза, летящие в никуда,
За такие когда-то рушились города
Или возводились.

Это как распознать: хозяин ей или раб,
Что ты с них возьмешь, с красивых и умных баб.
Это божья кара, двигающая в паб,
Или божья милость?

Как с ней сладить с такой: моргнешь – обольщен конвой,
Твой вчерашний друг сегодня предатель твой,
Главный страж мотает свернутой головой,
А она хохочет,

Тетивой выгибает бровь, взглядом, полным стрел,
— Как ты мне объявил любовь? Как же ты посмел? —
Производит немой допрос, и ее прицел
Невесом и точен.

Это как нужно ждать, как жаждать, как вожделеть,
Чтобы невзлюбить свободу острей, чем клеть,
Чтобы, мчась убить, увидев – дышать не сметь,
Не уметь коснуться.

Это как забыть, кто ты есть: воротила, лев,
Как вытягиваются в струнку, тебя узрев.
Поджимают хвост, скукожась и присмирев,
Или вот как вьются

Легионы нимф от вечера до утра,
И разрез, и декольте у них от бедра,
Неотступны, как июльская мошкара.
Опалять им крылья,

А потом лететь икаром к ее лучу,
Целовать край губ беспечному палачу,
"Как же я заполучу тебя, приручу,
Ключ моих бессилий?"

Повладей ей миг, пока ей не скучен плен,
Пока ей смешно сидеть у твоих колен,
А когда придут развозчики перемен –
Ни над чем не властны

Твои прыть и стать, величие и чины,
Открывай границы ей, преклоняй миры.
Что она уносит с собой, бьющееся из-за спины
Уж кому-кому,
А тебе-то ясно.
(с)


*   *   *
В лисьих глазах его солнечные лучи
Нежно звенят: «Приручи меня. Приручи».
Сколько надежд в этом взгляде… Пустых надежд.
Ветер с залива прохладен и дико свеж.

Речи лисёнка наивны и горячи.
Не отстаёт: «Приручи меня! Приручи!»
Он не желает слушать моих причин.
Он так боится остаться совсем один…

«Я буду самый добрый и верный лис,
Я для тебя исполню любой каприз,
Я никогда не брошу и не предам,
Буду бежать всегда по твоим следам,

Слушать колосьев шум в волосах твоих,
Впитывать кожей каждый твой новый стих…
Стань же волшебным светом в моей ночи!
Приручи меня! Приручи!»

Голос лисёнка надрывной струной звучит.
Светом тоскливо-пустым фонари горят.
В сердце его неподдельная боль кричит,
И хоть сквозь землю мне – только не этот взгляд!

Глупенький, сколько вас было, таких лисят.
Только теперь портреты других висят
В сейфах сердец, от которых они ключи
Только лишь мне хотели навек вручить.

Им теперь – счастье, сладкие калачи,
Мирный уют, никаких тебе шквальных драм.
Я отказалась однажды их приручить –
Им бы за это спасибо сказать пора.

«Я не хочу других! Все они пусты,
Ты – со звезды. И поэтому – только ты.
Хочешь? – бери навсегда-навсегда ключи!
Только прошу, пожалуйста, приручи!»

Знал бы, о чём ты просишь, мой юный друг!
Думаешь, сказка?! Нет! Это – адов круг,
Тот, из которого выхода не найдёшь ,
И заскулишь, и завоешь... И пропадёшь.

Это – болезнь, что не в силах твои врачи
Ни изучить, ни тем более – излечить,
Это – огонь, разъедающий изнутри.
Да, будет больно. Помнишь Экзюпери?

Принцы всегда уходят – таков закон.
И не со зла ведь, а попросту им плевать.
Нужно принять, если хочешь быть приручён,
Что приручившим свойственно предавать.

У приручивших – в небе живой цветок,
Что им все те, кто от скуки был приручён?
Что им призыв неприкаянно-нежных строк?!
Кто приручён без надежды – тот обречён.

Это – гипноз, это – чистой воды гипноз.
Всюду, куда ни глянешь – его глаза.
Видишь и любишь из тысячи тысяч звёзд
Только одну. Но никто не придёт назад.

Это – на сердце пламенная печать
Имя его – почти как «Иже еси…»

Нет, мой хороший. Не стану тебя приручать.

Не проси меня. Не проси.
(с)

+2

5

*   *   *
кто-то приходит за порохом и похоронкой
кто-то - уносить убитого товарища на плече
кто-то - начать ураган, а кто-то - попасть в воронку
ну а ты здесь зачем?
расскажи мне - ты здесь зачем

вижу, что приходят делать смертельный яд
что приходят и те, кто придумает для него название
только что тебе твои демоны говорят?
сколько места в тебе эти демоны нынче заняли

знаю тех, что пришли сюда как в тюрьму
но и тех, которым здесь истинно райский остров
только что ты здесь делаешь - не пойму?
для чего ты сюда был направлен,
закинут,
послан?

кто-то приходит оставить разруху и пепелище
кто-то - выстроить город на месте выбомленных руин
ты - с какими?
ты найден или повсюду ищешь?
ты со всеми пойдёшь, или выживешь здесь один?

не лупи на меня свои глазья осоловелые
привыкай, как вопросы множатся, мозг дробя
ты пожалуйста выбери - чёрное или белое
а иначе всё это выберут
за тебя.
(с)


*   *   *
Ты ко мне не приедешь, потому что не купишь билета.
Ты билета не купишь, потому что билетов не будет.
А билетов не будет, потому что их все раскупили –
и купе, и плацкарт – в предварительных кассах продажи
те, которые очень ко мне торопились приехать.
Так хотели увидеть, что времени зря не теряли.
Так спешили застать, что приехали раньше, чем нужно,
и, конечно, застали врасплох, в затрапезном
полинялом халате и стоптанных тапках на босую ногу.
На халате когда-то росли и цвели незабудки.
Он был летнего цвета. Сейчас и не вспомню какого...
Мы лежали в траве, на пригреве, вблизи полустанка,
и листали роман, напечатанный в старом журнале.
Мимо нас поезда проходили туда и обратно,
а в романе герой, обходя окружными путями
обстоятельства времени, действия, места и прочего вздора,
пересёк материк, без дорог, на собачьих упряжках и...
Роман оборвался на самом пронзительном слове:
"Продолжение следует. В будущем номере. Ждите".
Ты курил. И молчал. И курил. И глазами смеялся.
И смотрел на часы, потому что опаздывал всюду.
Оттого и билет не купил. Оттого – не приехал.
Без билета – нельзя. Это правда. Конечно же, правда.
Это правдой не может не быть... Но – не думать об этом.
Лучше думать о том, что тебя задержали в дороге
контролёры, корсары, махновцы, Каренина Анна,
Белый Бим и другие преграды подобного рода...
Лучше думать о тех, раскупивших билеты заране.
На пороге встречать, помогать распаковывать вещи,
и неспешно заваривать чай, прикрывая смущённо
на застиранном ситце подола ожог сигаретный.
И молчать. И курить. И молчать. И глазами смеяться.
И смотреть на часы машинально. И вдруг разразиться
бестолковым рассказом, ни к месту, о славном герое,
материк пересёкшем на резвых собачьих упряжках.
И ещё наизусть перечислить собак поимённо...
Это было вчера. В незабудковом ситцевом лете.
Это было давно. Так давно, что давней не бывает.
Выгорают чернила. Тускнеют афиши. Стираются лица.
Продолжения в будущем номере ждать – не дождаться.
Даже если бы жить в четырёх остановках трамвайных,
даже если бы жить по соседству, в норе коммунальной,
даже если б у самого сердца ютиться бездомно,
даже если бы жить... Всё равно ты не смог бы приехать:
Карантины. Стихийные бедствия. Сны Аризоны.
Обстоятельства времени, действия, места, короткая память.
И билет не достать. Это правда. Конечно же, правда.
Это – правдой не может не быть. А иначе, иначе...
Обрывается пульс. Но не думать, не думать об этом.
Лучше думать о том, как растут и цветут незабудки.
На ожог сигаретный поставить заплату поярче.
И глазами смеяться гостям, у которых билеты
предусмотрены в оба конца. И туда. И обратно.
(с)

+3

6

*   *   *
Мать вплетала мне в косы горести и печаль,
Говорила мне мать: - Если хочешь изведать жизнь,
Будь холодной и хлёсткой жестокостью палача
И за то, что твоё, всем своим естеством держись.

Говорила мне мать. И рядила на плечи мне
Плащ тяжелый из собственных страхов, обид и бед.

Да на шею примерив льняной поводок-петлю,
Подносила к груди моей свой неподъемный крест.
Говорила мне мать: - Я люблю тебя, так люблю -
Не расскажет ни крик, ни удар или грубый жест.

Так росла я, под тяжестью веса хребет скривив,
Стерегла эту ношу ревностно от других.

И я выросла с хмурым изгибом надбровных дуг,
С цепкой хваткой пираньи, а речь, как кинжал, остра.
Мать моими глазами глядит. Кто мне враг, кто друг -
Не могу разобрать!

И тогда
родилась
сестра.

Мать качала с улыбкой заветную колыбель.
Я кривилась под ношей. Что будет со мной теперь?

Мать плела ей венки из спокойных и добрых слов,
Говорила ей мать: - Для тебя целый мир открыт.
Будь надеждой и солнечным светом среди штормов,
Будь собой и тогда ты сумеешь изведать жизнь.

Говорила. Я слушала, глядя, как в руки ей
Мать давала накидку из самых счастливых дней.

Так сестра стала взрослой. Тонка и нежна, как шёлк.
Голос звонок и весел, да руки её мягки.
Вечнодоброе солнце. И каждый, кто к ней пришёл,
Возвращался домой исцелившимся от тоски.

Материнскою лаской мне шею грызёт петля.
Путь сестра хоть чему-то научится у меня.

Чаша времени полнится, хлещет через края.
На дубовом столе поминально свеча горит.
Мать моими глазами глядит - и жесток мой взгляд.
Целый мир любит мать нежным сердцем моей сестры.

Мы остались вдвоём. И неведомо каждой из,
Кто из нас верно понял и лучше изведал жизнь?

Чаша времени полнится. Время продолжит ход.
Мать любила так сильно - не сбросить её дары.
У меня седина, одряхлевшая грудь, живот.
Золотистые косы и сны у моей сестры.

Говорю сестре: - Мир есть зло. - отвечает: - Нет!
Мир есть ветер и дождь, мир - любовь, чудеса и свет.

Говорю: - Я есть зло. - а сестра за один присест
Разгибает мне спину и мой отбирает крест.
(С)


*   *   *
Я могу объяснить, почему выбрасываются на берег киты. Почему так сладки вишни и почему, порой, так беспощаден Всевышний и гнетущая месть его, доносящаяся с небесной мглы.

Я могу объяснить, почему так сочны плоды и терпок сок цедры, я могу объяснить, почему властны над нами мечты и почему так сложно остаться собой, дойдя до последней черты. Я могу объяснить, почему мы так трепетны пред пейзажами Родины: когда объяты смрадом зноя холмы, и когда они под тяжестью снежного покрова склонили свои горбы.

Я могу объяснить, почему от любви до войны, есть только песнь непонимания, да расшибленные лбы.

Я могу объяснить, почему одиночеству всегда сопутствует алкоголь и табачные клубы, почему некогда непобеждённые, становятся в отчаянье: несносны, да слабы.

Я могу объяснить, почему ранее наполненные жизнью, становятся покорёнными превратностями судьбы, хоть пой по ним панихиду и укладывай в гробы. Я могу объяснить, почему неприятностей ров настигает нас в неисповедимом пути, словно песочные столбы странников в степи, и почему мы в страхе и неведении своём – слепы.

Я могу объяснить, почему безобразие всегда держит за талию стан красоты, я могу объяснить боль осознания, когда ничего не вернешь назад, ибо разведены мосты, а глаза, ранее тебя ждущих, теперь безлики и пусты, смотрят, не вымолвленным словом страждущим – и видят, как стали уродствами лучшие черты.

Я могу объяснить, почему те, что покорили горизонты и оставили свои следы там, где никто ранее не был, одиноки, как пустырь. Я могу объяснить, почему в существе своём так грустны искренние и чистосердечные, обезумевшие от распятия их душевной наготы.

Я могу объяснить, почему столичные курвы объяты пеленой зависти и вне себя пребывают от славы и её сопровождающей суеты. Я могу объяснить, почему человеческие сердца похоронены под гнётом отчаяния и недостатка доброты. Я могу объяснить, почему человек человеку становится волком и почему людские души, порой, подобие чёрной дыры.

Я могу объяснить, почему в пляске смерти по былой любви сгорают души, словно их заживо погребли адские котлы.

Я могу объяснить, почему мы стали подобием кодлы, и за нашими спинами теперь не крылья, а щиты, а поверх нашей кожи – шипы, чуть кто попытается быть ближе, мы тут же, встаём на дыбы и навостряем клыки, заключив этого безумца в кандалы, ибо мы дети, вскормленные временем не добродетели, а борьбы. Я могу объяснить, почему не зарекаются от сумы и тюрьмы.

Я могу объяснить многое.

Но вот себе не могу объяснить

Почему

Из десятков мужчин, что посягают на мои духовные таинства: реликвии и кресты
Почему из десятков мужчин

Мне нравишься

Именно

Ты.

(C)

+2

7

Бабушка ворчала: всё про любовь!
Про войну и Сталина напиши,
как в боях за родину лили кровь,
как сурепку ели и камыши,
как до бурой юшки из-под ногтей
разбирали церковь по кирпичам,
как рожали в поле своих детей.
и они не плакали по ночам.
Как сидел на лавке дедуля твой
и, отставив наискосок протез,
вспоминал налет, и моторный вой,
и глаза санитарки, и красный крест.
Напиши, как работали на износ,
как стояла беременной за станком,
тридцать восемь градусов был мороз.
Четверых родила я мирком-ладком,
а сынок-то помер; кричит свекровь,
по щекам его хлещет: дыши, дыши!
В общем ты пиши про свою любовь,
про войну и Сталина не пиши.
(С)


Бог жесток, но не потому, что дети болеют и самолеты падают,
да и взрослые тоже не счастливы, только каждый по-своему
и даже не потому, что на каждую цель непременно находится
сотня преград,
и выживают лишь те, кто успел своевременно выйти из зоны комфорта,
режима покоя

а потому, что он дал мне тебя. заливаясь шаманским хохотом:
а ты - это разрывная бомба, автомат без предохранителя
набирайся мол, юный сапер, полезного, мать его, опыта
выживайте, как можете, незачем тратить на вас
небесных пресветлых ангелов-попечителей

свел дорогу мою, освещенную тысячей ламп, с твоею, тернистою:
по пути то дремучий лес, то кишащий морскими зловещими
тварями ров
я молился усердно, трепетал я да кланялся,
всячески я неистовствовал
не зная, что Он мне готовит тебя в качестве повторения Голгофы

а это ведь то же самое, что посадить человека на лошадь
не объяснив ничего о шпорах
то же самое, что пытаться исправить разбойника, протыкая
бока ему иглами раскаленными....

и вот я сжимаю твою руку-прутик в кусачках сапера
и не знаю, какой проводок перерезать - синий или зеленый
(С)


эта девка тебя доконает, мотай на ус,
она будет сбегать, как забрезжит,
ищи-свищи.
у таких, как она, что ни слово — удар,
укус,
а тебе удивляйся, и мучайся, и молчи.
эта девка тебе ни покоя, ни сна не даст,
целый мир заключит в одинокой своей
строке.
для таких, как она, вот такие, как ты, — балласт,
ни за что не прижмётся к спине,
не прильнёт к руке,
не свернётся под боком,
не сядет плечом к плечу
и не скажет, что дорог (пусть даже и будет так).
ты уйдёшь, а она и не станет жалеть ничуть,
лишь продолжит устраивать всяческий кавардак
в головах вот таких же солдатиков, как и ты,
эта девка и их доконает, сведёт с ума,
перед этим, конечно, отстроив для них мосты,
на которые даже не взглянет потом сама.
а они все уйдут, но другими —
живей, светлей,
оставляя гореть одиноко стоящий Рим.
хочешь сделать её, эту девочку, лишь своей?

когда скажет уйти,
ты возьми
притворись
глухим.
(С)

+4

8

*   *   *
Сегодня ночь будет длинной - не прячься и не беги: к тебе, предо мной повинным, пришла собирать долги. За полные фальши речи, за ночи мои без сна.
Чтоб было тебе - не легче, расплатишься ты сполна. И где бы ни был с другими, тебе не забыть меня - едва моё вспомнишь имя, захлопнется западня, и воздух вдруг станет горек - как сможешь таким дышать?
Со вкусом полыни горе накроет тебя, как шарф, со вкусом полыни пища тебе обожжет гортань.
Кого ты теперь отыщешь, раз я для тебя - не та?
Мой образ змеёй гремучей отравит ночной покой - ты сам же себя измучишь, раз мы с тобой далеко. Тоска с каждым днем болезнью тебя изгрызет сильней.
Огонь и вода, железо не будут помехой мне.
Тебе не найти спасенья, обиды не отплатив - я злобным своим весельем испорчу тебе пути: блуждать тебе в одиночку, желая найти меня, и самой холодной ночью сгорая как от огня, шептать моё имя глухо, до боли ладони сжав.
Страдать тебе телом, духом, пока моя боль свежа.
Приди же ко мне, покорный, склонись к моему плечу.

У слов моих горьки корни -
Пусть будет, как я хочу.
(С)


*   *   *
ты как меркнущая звезда
которую я не могу разглядеть в трубу
даже в самую светлую из ночей
я тебя загадал
вырезал у себя на лбу
скрёб иглой по самому черепу

я не могу тебя отыскать
спрашивал у цыган и гадалок
суша в тебе или вода
в поле ты или между скал
на руке моей читали тропу
под ребром находили ещё две
я волок беду на своём горбу
но нигде не нашёл твою дверь

где твой дом где твой дом
где ты спишь, укрыта ли
выпиваю зелья иссохшим ртом
литрами
просыпаюсь то в океане
то в шапке из меха
в еле дышащем под снегами лесе
ты уехала ты уехала
ты уехала
ускакала на прытком бесе

я испробовал все шаманские бубны
ты не шла на звук
знаю девять кругов, сейчас на пятом
я забыл твои губы - не помнить губ
это страшнее, чем всю тебя

ты не снишься мне на четверг
в церковь мне запретили вход
тьма как глина и свет померк
боль моя холоднее вод
смёрзлись реки, вгрызаюсь в льдину
где моя любимая
где любимая

говорят весною в один из полдней
вспоминают те кто совсем не помнит
но и в этот полдень, где желтизна
и забывшие от зимы прорастают в память
я не помню тебя
дай хотя бы знак
появись хоть в Венере хоть в страшной ведьме
завязав на шее сто три узла
я реву
не исчезни
ещё
бесследней
(С)


*   *   *
Давай с тобой почаще говорить?

Считать шаги от выдоха до вдоха, когда снаружи затихает грохот, когда молчит величественный Рим, Москва стыдливо прячет свой неон, и оплетает тишь холодный Осло... Не думая о том, что будет после, тебе я признавался, что влюблён. Тебе слова я приносил в горсти и рассыпал со смехом под ногами — утих Киото, замолкает Хамельн, а от меня остался только стих.

Давай с тобой почаще говорить?

Я окружён давящей тишиною, и под ребром как будто что-то ноет — с тобой исчезла пустота внутри. Гляди — вот-вот умолкнет Амстердам, в плену молчанья гаснет Копенгаген, а я кричу о чувствах на бумаге, кричу вослед ушедшим поездам. Нью-Йорк, Ставангер, Петербург, Париж — немыми городами сыт по горло, безжалостная длань былое стёрла, я уяснил: ты — то, что ты творишь.

Давай с тобой почаще говорить?

Ты можешь прошептать, а я услышу. Ты вроде бы не знак, что послан свыше, но сердца чёткий, выверенный ритм, но голос, разорвавший тишину, всё то, что я могу назвать бесценным, ты для больного стала Авиценной, я видел крест — и я к нему шагнул. Пускай теперь звучит норвежский блюз, его я разливаю по стаканам, последний крик прорезал тишь — и канул.

Я не влюблён, не думай. Я люблю.
(С)

+2

9

Судьба

Сейчас ты выйдешь за мой порог, – цыганка сказала мне, - и ты увидишь его, верхом, верхом на чужом коне. Он будет бродяга и пустослов, обманщик и конокрад. Ты станешь счастливым его числом, и лучшей из всех наград. Ты будешь удача и талисман, трилистник и лепрекон. И он, замыслив любой обман, легко обойдет закон. Едва ты выйдешь за эту дверь, он руку тебе подаст…
- Так что же делать, скажи, теперь и как поступить сейчас? Ведь если коснуться его руки, он схватит меня в седло, слова его врежутся в позвонки, и станет от них тепло, и стану я таять от них как воск, забуду, как быть собой. И дальше – куда бы он ни повез – я стану его рабой. Я всех позабуду, родных и дом, и будет в моих глазах ходить его магия ходуном, не думая исчезать. Я стану ему козырным тузом, ключом для любых замков, со мной он любой обойдет дозор, обманет, убьет – легко…
Но если я руку ему не дам, и мимо пройду – потом… В окно постучится одна беда, другая проникнет в дом. И мне будет сниться зловещий сон о всаднике на коне, который ступал на мое крыльцо, протягивал руку мне. И я буду думать – а как бы с ним… и в мыслях один туман, и я буду вновь возвращаться в сны, вот только вставать – одна. И от небывалой такой тоски завяну, как маков цвет… поблекнут кровавые лепестки, не в силах встречать рассвет.
- Так дай мне, цыганка, один намек, где правда в моих речах?
- Он едет. Он делает ход конем. Пора выходить встречать.
(C)

+1

10

http://s018.radikal.ru/i512/1708/ba/8e0c92c9f23b.jpg

*   *   *
Мой товарищ погиб от беззвучных свинцовых стрел
Третья пуля вонзилась под сердце - он лег и замер.
Он отдал мне бинокль, чтоб я иногда смотрел
В окуляры, как будто большими его глазами.
А какие глаза у мальчишек в семнадцать лет!
Как он мог умереть — смуглоперый птенец Кубани?
Я потом усмехался — иду в университет
Тот же самый, который наметил себе поганец.
Там и встретил свою. Те глазищи на пол лица —
Он любил таких девушек — с черной косой, простушек.
Как я в шутку ругал его, экого сорванца —
Мне-то нравились зеленоглазые и с веснушками.
Дочки вышли красавицы, вишню любили грызть,
Я возил их в деревню — на море, увы, не вышло.
Там мы выросли с ним — он смуглее, я белобрыс,
И у бабки его мои девки объели вишню.
В годовщину я брал бинокль за ремешок,
Шел туда, где повыше. Не в трауре шел, но с вялостью.
Сквозь бинокль я видел особенно хорошо,
Даже если учесть, что на зрение я не жалуюсь.
После немцы напали. Да что я вам про войну?
В первый месяц призвали, закончил под Кёнигсбергом.
Я все думал, что я, как товарищ мой — не вернусь,
Но вернулся. Приехал — как чертик из табакерки.
Дом — пустой. Я не знаю, где Соня с женой лежат.
Зину месяц искал и нашел наконец в детдоме.
Доставал ей печенье по карточкам, шоколад,
Одевал ее, кутал, не жался, не экономил.
У нее уже внуки. Живет в Волгограде с мужем.
Я не езжу туда. Я уже ни за чем не нужен.
Я смотрю сквозь бинокль, как алеет закат в степи,
Я хотел бы уйти, но судьба говорит — терпи.
Я смотрю сквозь бинокль — самолет уходит на круг,
Все уходит на круг. Мир — как замкнутая система.
Это все хорошо, только я здесь стою зачем, а?
И товарищ глядит из бинокля, кричит — держись,
Он семнадцатилетний, не знающий про усталость.
Все мне кажется, что я его проживаю жизнь,
Будто я не хотел, а она все равно досталась.
(С)

+1

11

*   *   *
Мы были вместе, когда еще не родился мир,
Он не решался, в сомненьях маялся на развилке.
И души наши, давно изношенные до дыр
Уже привыкли.

Мы были вместе. Друг к другу лезли через заборы,
Не замечая любой забор и любой запрет.
И знали точно, что лучше гор - это только горы,
Которых нет.

Такую связь ничего на свете не разорвет.
И даже если кого из нас разнесет снарядом,
Один прошепчет другому громко и не соврет:
"Я буду рядом".

И каждый раз, задаваясь сутью таких вещей,
Я понимаю весь беспросвет моего провала:
Мы были б вместе, когда бы даже тебя вообще
Не существовало.

И в нас исчерпано все молчанье, все разговоры.
Мы стали выше, чем Ветхий, Новый... любой Завет.
Мы сами стали с тобой, как горы. Такие горы,
Которых нет.
(C)


*   *   *
Знаешь, как к пулемету приковывают солдат?
И отводят войска. Ну хоть ногу себе грызи.
И уже безразлично, кто прав там, кто виноват,
Все равно ты останешься мертвым лежать в грязи.

Эта страсть к незакрытым финалам меня убьет.
У меня даже Бог превращается в слово бой.
И подзорной трубой мой становится пулемет.
Я прикована к ней, чтобы вечно следить за тобой.

Вот ты пьешь с Маннергеймом, бокальным стеклом звеня.
Вот вещаешь с трибуны о вашей святой борьбе.
Если б мне разрешили чего-то сейчас менять -
я была бы с тобой.
Только пустят меня к тебе?

Что поделаешь? Сколько прикажут - конечно выстою.
Все равно не послушают, если запротестую.
Ну кому объяснять мне, что на расстояньи выстрела
Видно так же, как на расстоянии поцелуя.

Вот склонился над картой. Кипит воспаленный мозг.
Вот ты смотришь в глаза окружающим, мне - последней.
Я пишу тебя,
будто бы свой самый главный мост
раз за разом рисует художник.
Пока не ослепнет.
(C)


*   *   *
Так уж вышло. Мой путь - это вечные повторения,
Рефлексия и самонеоправдания.
Каждый раз я в начале недели теряю зрение,
То есть не различаю в стекле свое отражение,
То есть путаю буквы со знаками препинания.

Я иду к ней. На лестнице пахнет хвоей и известью,
Солнце смотрит в высокие окна ей прямо в волосы.
У нее могут книги цветами из полок вырасти,
Все, к чему прикоснется, становится крепче с возрастом,
А слова ее проще и лучше любого кодекса,
Рядом с ней можно все, что угодно пройти и вынести.

У нее тонкий нюх на особенных и невидимых,
И смеется она чуть светлее и мягче лития.
На запястьях - сакральные заросли темных нитей, я
Я люблю тебя, да и как же не полюбить тебя?

Но меня научили, что любящий - это боль.
Я боюсь быть с тобой.
Я хочу быть с тобой.
И из всех одымленных сражений с самим собой

Это - самый ненужный бой.

Потому что на ней самый цельный на свете щит.
Потому что весь мир в нее, как подкладка, вшит,
И когда она замолкает, то так молчит -
Даже слышно, как время подолом своим шуршит.

Потому что в ней каждый нерв - из любви и свит,
И не нужной ей больше ничьей никогда любви.

А меня научили, что любящий дарит боль,
А меня научили, что жизнь - это смерть и бой,
А во мне нет ни капли лазурности голубой,
А во мне ничего не поет золотой трубой.
И ко мне не идут ни лисица, ни кот, не еж,
И не надо, хорошая, ты меня не спасешь.

Так уж вышло, мой путь - это вечные повторения,
Я ослепну. Мне в тысячный раз разрешат прозрение.
Я вернусь к ней, и это, конечно же, поражение,
Самонеоправдание, самоуничтожение.

А она обнимает. Доверчиво и легко,
Будто даже не чует возможности заразиться.
А она смотрит в ночь, на далекой грозы зарницы,
И целует меня, и на вкус она - молоко.
И выходит на крышу, где город зловещ, высок.
И ломает руками сансарово колесо.
(С)

+2

12

Раз уж Элеонора пригласила, я, пожалуй, аккуратно это тут положу, и пусть себе лежит тихонько.

Давно это было, правда. Очень давно...

Остановись и внемли тишине,
Осколкам звёзд чернеющего неба.
Внимай тиши – и ты услышишь в ней,
Как вечное ничто пронзается планетой,

И ощутишь нутром пресветлую печаль
Во мраке первобытного истока,
В крови твоей – врождённую печать
Неотвратимости карающего рока.

Дай бог тебе однажды осознать,
Как преломить её и что за нею станет…
Ну а пока, мой друг, отринь объятья сна
И распахни, впуская полночь, ставни.

Отредактировано Даэль Мортис (2017-08-24 15:21:41)

+2

13

*   *   *
Оказывается
Цветы — это просто:
Меняй воду, чтобы была не тухлая.
Горшок по размеру, если есть корни.
Воздух не слишком жаркий.

Все просто,
Практически как с людьми.
А вот что
Потом оказывается:
Что и свежая родниковая,
И должный уход,
И полные чаши, —
Всё это не дает никакой гарантии.
Берет и вянет,
Зараза такая.

Берет и вянет.
Ревет и ранит.
Врет и тиранит.
Росянка чертова,
Слабый бессмысленный пустоцвет.

А говорили неприхотлива.
Будет вас радовать
Много лет.

Нет.
(С)


*   *   *
Он приходит, когда из окон рассвет сочится.
Он ложится с ней рядом, целует её ключицы,
Шепчет: «Дурочка, милая, хватит. Пора лечиться.
Что с тобою, мой хрупкий воин, мой нежный зверь?
Как могла ты вот так вот резко переключиться,
Растерять, прокутить зараз, чтоб не мелочиться,
Всё, чему нам с тобою так долго пришлось учиться?
Сколько снова придётся искать тебе эту дверь?»
Она слышит его, а глаза открывать боится –
Вдруг исчезнет он, расколдуется, растворится –
Но так крепко пытается в руки его вцепиться,
Чтобы больше уже никуда от неё теперь,
Чтобы тихо забыться и с голосом этим слиться,
Ни костров, ни крестов чтоб, ни лезвий и ни петель.
Мир с наигранной строгостью вглядывается в их лица –
Неразумных, несносных, но славных своих детей.
___________________________________________
Милый милый не воин больше я не царица
С непригодностью крыльев успела давно смириться
Но без голоса как мне какая я буду птица
Стал дворец мне темница и ночи мне стали дни
Растоптали взорвали смяли мои границы
Замки рушатся тьма приходит и мне не скрыться
Не отдай меня в пасть драконью мой верный рыцарь
Мне самой уже сил не хватит сразиться с ним
Потому что была огонь а теперь водица
И куда мне теперь податься на что сгодиться
Я не знаю кому молиться к чему стремиться
Здесь так холодно обними меня обними
Мир цепляет их нити. Нанизывает на спицы.
В фантастическом кружеве делает их одним.
____________________________________________
«Ничего, – говорит, – соберём тебя по крупицам.
Новой верой надежда прежняя окропится,
Будешь воин, волчица, птица, царица, жрица,
Будешь всем, чем захочешь, увидишь, что вовсе нет
Ни печали, ни хвори – тебе это снится, снится.
Надоела история – переверни страницу,
Дай себе починиться, не дай себе подчиниться,
Не отдай свою силу за горстку стальных монет.
Это всё тебе снится, снится, тобой творится,
Это сон, и тебе очень долго и крепко спится.
Мне тебя не спасти, ведь спасенье в тебе хранится.
Я могу тебе дать лекарство, но не ответ.
Ты сама здесь судья, подсудимая и истица,
Ты сама для себя создала из дворца темницу.
Вспомни солнце своё, посмотри, как оно искрится,
Все вернётся, и будет голос, и будет свет.
Будут степи твои колоситься и гнёзда виться,
Будут ветры резвиться и волны о берег биться,
Я останусь с тобою, не дам тебе сдаться, сбиться,
Я с тобою. Не верь им. Не верь, что меня нет».
Очень скоро она проснётся и удивится,
Как свежо и тепло, и как звонко щебечут птицы.
Мир даёт ему знак попрощаться, поторопиться.
Аккуратно стирает светящийся тихий след.
(С)


*   *   *
Путешественник в домоседе спит крепким сном
под десятками капельниц чая, бетонным пледом.
Снится, как безо всякой страховки и без билета
он сигает в своё диалоговое окно

и летит драгоценным камнем с таких высот,
не попавшись ни рудокопам, ни ювелирам,
а они там его разыскивают всем миром,
продираются сквозь развалины и осот,

наворачивают один за одним круги:
ах, куда ты из дома в полдень - да в дым и полночь,
мы не скорая, а сверхскоростная помощь,
если есть теплый чай, зачем же пить из реки?

И зачем тебе горы, если есть города?
Воздух времени и пространств - та ещё отрава.
Мы тебя заключим в прекраснейшую оправу
из стекла и бетона и праведного труда.

Путешественник в домоседе открыл глаза
и ослеп от стерильного света стоваттной лампы.
Домосед же идёт по жизненному этапу
коридором, в конце которого ждёт гроза.
(С)


*   *   *
иногда подходят, спрашивают — ну как ты,
дорогой друг, товарищ или коллега?
ты им перечисляешь голые факты
так мол и так мол
упало небо
что теперь делать, я смят в лепёшку
позовите что ли врача
представляете, даже любимая кошка
не подходит ко мне мурчать
мне ведь за тридцать, я ладен, крепок
воин почти что! передовик!
это всё глупо, смешно, нелепо —
как могло обвалиться небо?
как могло меня придавить?!
дальше я жалуюсь: боль в лопатках
боли в ногах — понемногу в каждой
небо лежит, голубО и гладко,
мне перед ним неудобно даже
может я должен его держать?
может я должен вам не нудить?
может быть я дирижабль?
может гелий в груди?..
может я вовсе не продавец в икее,
может я не ценю, что имею,
господи! как же давит, совсем нет мочи,
больно очень

а они кивают, говорят дорогой земеля,
одноклассник, сокурсник, сосед
огорчать тебя не хотели
только неба тут вовсе нет
ты лежишь тут, больной и грязный,
то в бреду то в горячке
просто раны, нарывы, язвы
весь в болячках
ты попил бы каких пилюль
или спросил у врача рецепт
на дворе то какой июль!
не для ужаса на лице

и стоит ещё минут десять
страшный галдёж и базар
обсуждают, молотят, месят
чем помазать мне струпья,
плесень,
чем закапать глаза

суетятся, мусолят, мнут
говорят: вставай!
присядь!
подойди к окну!

языками цокают, поводят плечами

и не замечают неба

просто
не замечают.
(C)

+3

14

*   *   *
После всех сокращений, правок и редактур
получилось что получилось. Я еду в тур,
не беру ни больших, ни малых литератур,
я читаю что мне написано на роду
и как вкопанная стою в числовом ряду.
Я одна из впередсмотрящих в пустоту.

Я тебе не двоичный код, а тройничный нерв.
У меня на тебя никогда безлимита нет:
ограниченный доступ, карточка в интернет.
Кем мне стать, чтобы в трубке: "Привет, привет,
мы не виделись день, а кажется, сотню лет.
Ты в моем шкафу оставила свой скелет".

Если разбогатею, на голубом глазу
наши два полутрупа куда-нибудь увезу.
Чтоб никто не пускал погоню или слезу.
В белый список однофамильцами нас внесут.
Мы поднимемся в солнце и выпадем в бирюзу
окаянного моря, сияющего внизу.

Размечтавшимся - валерьянки и марш в кровать.
По обломкам империй бродит закат кровав,
да срывает мои домотканые покрова...
Мне леса здесь сажать, чтобы ты ходил по дрова.
Кто же добрый такой мне тебя даровал,
психиатр-наркоман ли, местный ли коновал.

Это текст о падении мимо второго дна.
Не единственная. Не первая. Я - одна,
я пришла к тебе с миром, но имя мое - война.
Доберусь ли до дома отчего дотемна
в эти страшные полуночные времена,
не успев на метро, не испив твоего вина.

доберусь ли до дома, сяду ли у окна слушать вечные песни смотреть как же ночь длинна...
(С)


*   *   *
разберись, говорит. разберись в голове, в груди,
в перспективах, давно маячащих впереди —
чтоб как питт и джоли, а не джонни и паради,
чтобы встала такая — всё, без проблем иди
(и уже не ко дну, а нормально, не подведи).

разберись, говорит. разгреби головной бардак,
уберись-ка на полках-рёбрах и, кстати, да,
все твои "невозможно" — чистейшая ерунда,
потому что когда (не если, а прям когда)
ты действительно хочешь, то вспять потечёт вода,

и застынет планета, и время замедлит бег,
солнце, с запада выйдя, рухнет в восточный снег,
и троянским конём да подавится сам же грек!
что посадишь сегодня, то завтра взрастит побег.
разберись, говорит. будь как ной. возведи ковчег:

посади туда всех по парам — любовь да смерть,
боль и счастье, своё умение не реветь
и умение, разревевшись, не омертветь.
за полгода ты превратилась в свою же треть.
разберись, говорит, я боюсь на тебя смотреть.

ты совсем, говорит, пропала. одни глаза.
ты — не бархат уже ни разу, сплошной базальт.
сколько можно из овердрамы не вылезать?
разберись, говорит. разберись, говорит. дерзай.
я молчу. ну а что тут можно ещё сказать?

разберусь. просто дай мне время прилечь-повыть,
покопаться в своих ранениях пулевых,
а потом спокойно раз и из головы
всё плохое вымести, вытащить, вынуть, вы...

ты же знаешь: когда не больно, тогда — мертвы.

ты же знаешь: мне в кайф по лезвию, на краю,
я себе проложила рваную колею —
и лежу там, плачу (можно сказать, пою)...

разберись, говоришь. разберись же, ну, чтоб твою!

я киваю тебе, и слушаюсь.
и встаю.
(С)


*   *   *
мы думали – нас не склеить и не спасти. но вот, нам как будто нет опять двадцати, мы сняли поводья, видишь, как мы летим? искать успевай в поднятой на тропах пыли. мы словно не знали боли или чумы, и вообще не делались влюблены, сидим, утекая спинами в ткань коры, надеясь, что где-то в центре срастутся крылья.

и крылья срастаются к зависти старых ран. а раны всё полнятся песнями, что баян играет для тех, кто воздухом вечно пьян, и солнцем, вплетенным в кроны теней деревьев. так мед его света стачивает углы твоей самой дальней, острой, замшелой мглы. мы плачем от счастья будучи вне тюрьмы и тысячи лет меж клеток ее кочевья.

теперь нам подушка – небо, земля – матрас. мы стали живее лучших и прежних нас. бери себе в сумку баночек про запас, чтоб ложками черпать плавленый коржик солнца. мы тонем в сырой траве, и нас нет нигде, лишь в этой траве, мерцающей в темноте, хохочем так сильно, что там, вон на той звезде, нас слышит седой старик

и в ответ
смеется.
(С)

+1

15

Я просыпаюсь в тишине –
Как будто родина
А раньше думалось-то мне -
Такая жадина

Берет одно, дает взамен
А я распутывай
И держит префиксы в уме
Немодный сотовый

Вот только ночью по стене
Гуляют ходики
На фоне всех неврастений
Ты любишь худеньких

Какой там огнегривый лев,
Обычный пьяница

И этот чертов пдф
Не сохраняется

(с) Наталия Осташева


РУССКАЯ ПАТРИОТИЧЕСКАЯ НИЗКООБОРОТИСТАЯ  (с)  Олег Дивов - современный Российский фантаст.

На меня НЛП не действует
Кокаин меня не берёт
Кто витийствует, кто халдействует,
А я просто тяну вперёд

Пусть не вспомнит меня писатель,
И не быть обо мне кинолентам.
Кто двурушник, а кто предатель —
Я же занят крутящим моментом

Вы там против кого-то дружите
И презренья полны объятия
Подойдите же! Обнаружите:
Я могу зажигать от сжатия

Совершенно без напряжения
Невесомый туман летучий
Я касанием рук уверенных
Превращаю в огонь могучий

Это очень земная история
И поистине занимательно
Что такую простую теорию
Не открыть вам самостоятельно

Может, вам просто нравится бешено
Жизнь на поджиг искрой испытывать?
Или вам не дано так взвешенно
Приложение сил рассчитывать?

Да уж, я сконструирован сложно
И нуждаюсь в точной настройке
Но со мной обращаться можно
Без привычки и долгой подстройки

Я на низких живу оборотах
Не блистаю мощью взрывною
Но на самых крутых поворотах
Нет различья меж вами и мною

Где горелой пахнет трансмиссией
Где буксуют у всех на глазах
Я пройду и закончу миссию
Потому что тяну на низах

Вы боитесь бурого месива
Вам так страшно смешными казаться
Вам должно быть сухо и весело
Ваша функция — подвизаться

А я тракторной мерной поступью
То закатами, то рассветами
Всё ползу через грязь на россыпи
Где сверкает земля самоцветами

До чего же похожи внешне мы
Но внутри кардинально различные
Вам так надо казаться успешными
Динамичными и приличными

Мне положено ньютон-метрами
Тяговито и экономно
Жизнь наматывать километрами
Познавая наш мир огромный

И моя нелюбовь к искрению
И отсутствие взрывной ярости —
Просто отсвет иного горения
Что положено мне до старости

Просто отзвук ровной надежности
Отражение вечной верности
Направлению к невозможности
Постижению бесконечности

Очень жаль, но увы, не выдернуть
Тех, кого за собой бы вывезти
Им туда, я боюсь, не вывернуть,
И дороги такой не вынести

Пусть у них все еще наладится
Путь их тоже достоин почтения
На исходе ресурса сгладятся
Конструктивные разночтения

Кто потворствовал, кто содействовал,
Кто в колеса запихивал палки
Кто открыто противодействовал —
Всем нам рядом лежать на свалке

И кого задавил намеренно
И кого — ненароком в процессе
Все окажемся, будьте уверены
Под одним многотонным прессом

Просто разными темпами движемся
Сообразно типу сгорания
Просто — каждый по-своему — пыжимся
Наблюдая чужие старания

Мне, конечно, не так тревожно
Мне что поприще что посмешище
Я проеду где невозможно
И заеду туда еще

Кто крысятничал, кто паскудничал
А я просто тянул вперед
Кто со мной еще не сотрудничал
Не поверит, что я не урод

Мне не стать вовек алкоголиком
Не сойти никогда с ума
Я устойчив к рекламным роликам
И меня не скосит чума

Я такой неправильный, видите ль
Не укладываюсь в понятия
Потому что я ДИЗЕЛЬНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ
И могу зажигать от сжатия.

© Олег Дивов, сентябрь 2003 года

+1

16

*    *   *
И все говорили, что время покажет;
И все говорили, что время - рассудит;
И спорили громко; и ссорились в раже;
И прочь выходили; и в окна; и в люди;
И пили; и пели; и в вечность плевали;
И строки свивали из пепла, из пыли;
И вверх поднимались из грязи, из швали;
И судьбы ломали; и судьбы лепили;
И судьбы, как карты, сбивались в колоду;
И каждый хотел щеголять козырями;
И кто-то случайно угадывал моду;
И кто-то бессмысленно выл под дверями;
И верили рьяно - на старте, в начале;
И помнили дни; и теряли недели;
"И время рассудит" - нетрезво ворчали;
"И время покажет!" - по пьяни галдели;
И строили планы; и строили козни;
И казни казались началом разбега;
И делали имидж на росте, на розни;
И строили тюрьмы из кубиков лего;
И смирно сидели; и смирно стояли;
И странно старели; и падали странно;
И странно смотрелись в обшарпанном зале;
И внуки у гроба вещали о главном;
И клали цветы, словно на распродаже;
И всех целовали без лишних прелюдий;
И грустно шептали, что время покажет;
И важно пророчили: время - рассудит;
И с тем расходились на автопилоте;
И шли разбазаривать время и силы;
И вязли в рутине; и вязли в работе;
И в срок заселяли пустые могилы.
И что же?
За время цепляются люди;
А время идет и не парится даже:
Оно. Никогда. Никого. Не рассудит;
Оно.
Ничего.
Никому.
Не покажет.
(С)


*   *   *
Они приходят, плащи их застёгнуты и зловещи.
Взгляд уклоняется, слово бежит от вещи,
имя от должности, звания, ранга, чина.
В ничтожные поводы втискивается причина.

Почему я?
Почему меня?
И за что мне?

Сердце стучит,
как шахтёр, заваленный в штольне.
Мысль непроизносима,
во рту горчит.
Генная память сигналит - замри, молчи.

Пророщенный страх, уставясь в лицо мне,
вкрадчиво шепчет: ты вспомни, вспомни -
кому ты рассказывал ту историю на Манежной,
у Дома Кино, под вискарь, в темноте кромешной?
Кому ты давал читать дневники Алисы?

Если спят кошки - из леса приходят лисы.
Мышата дрожат, как телята вблизи ножа.
Мышиными судьбами лисы не дорожат.

Люди в плащах поднимаются по ступеням:
стихает смех, обрывается чьё-то пенье.
Первый этаж словно вымер,
за ним второй,
третий.

Куда тебе, мышь, воевать с горой?
Раздавит и не заметит.

Люди в плащах заполняют дверной проём,
входят (так змеи вползают в заснувший дом).
Держатся каменно, монолитно, веско.

Соседка в окне напротив задёргивает занавеску.

И тут вдруг холод внутри превращается в белый жар.
Ты гордишься собой: не сдался, не убежал.
Ты уже не будешь бояться их никогда.

И недавняя мышь неожиданно говорит:
"Господа,
вспоминайте,
чему вас учили в школе.
Там в коридоре коврик.
Вы бы вытерли обувь, что ли".
(С)


*   *   *
Где сестра твоя непутёвая, говорила мать.
Сегодня мы всей семьёй идём умирать.
В дверь, слышь, фрицы опять стучат.
Собирайся быстрей, зачем тебе столько книг.
Там, где мы будем, обойдёшься без них.
Всегда ты последний, сынок, говорила мать.
Ну вот, собрались, а теперь ему хочется спать!
Выспишься там, где будем вместе лежать.
Чем книги в мешок совать, сестру б отыскал.
Ну что за дурак, в самом деле, какой вокзал?
Вот и сестра нашлась, лежат всей семьёй.
А тот, что колонну их вёл на убой,
до пенсии дожил, до внуков и даже до пра-,
у внуков натуры тонкие, не надо их тра-
вмировать болтовней про какой-то лес,
что с того, да мало ль на свете мест,
что с того, что поляна, ведь никто не воскрес;
а про то, как дед его метился в мать,
да про то, как младшему хотелось спать,
а когда упал на мать и из рук выпал мешок,
посыпались на тела книги да какой-то мелок...
Молчите, зачем вы внуку-то про ваш лесок.
(С)

0

17

Написано аж в 2013 году, оно ещё застало самого Пратчетта, но после его смерти в 2015, решил посвятить ему.( Пожалуй, самый неординарный и философский писатель фентези. Меньше пафоса, больше чего-то простого, забавного, жизненного.
По книге "Мелкие боги".

"Маленькому богу у трубы"

Тебя почти не видно среди шелеста травы,
Ты замираешь при каждом взмахе века
Ты, мелкий бог, тебе так хочется любви
И крепкой веры человека.

Но там, где ты живешь, не возведешь и пирамидки
Ветер сдует ее прочь и не оставит ни пылинки.

Тебя почти никто не замечает
И все смеются над тобой -
Без веры Бога не бывает,
А ты все яро рвешься в бой.

Но там, где ты живешь, есть Боги по-сильнее,
И их не радует, когда в их доме есть волнение.

Тебе не поют протяжные моленья
Но я спою, если будет шанс.
Ты, мелкий бог, испытываешь рвенье,
Не упусти же звездный час.

+1

18

*   *   *
Я представлю сюжет особенный, не имеющий аналогии,
Раскрывая объятья истинам, пренебрегшим правдоподобием.

Будет мир разноцветно огненным, до безумия фиолетовым,
Беспорядочно преисполненным фантастическими предметами.

Лунный ветер споет о созданном, самом звездном и самом сказочном,
Лёгкий шаг в пустоте над бездною синим вихрем подхватят бабочки.

Мне бы только забыть о правилах и в замочную щель протиснуться,
Создавать чудеса из воздуха, приручая свою бессмыслицу,

Очутиться в подземном городе, где безоблачно и безветренно,
Где царит над прямыми формами искривленная геометрия,

Где летит разноцветно огненный, излучая в ночи сияние,
Скорый поезд по рельсам радужным через время и расстояние.
(С)


*   *   *
слушай внимательно: они что-то о нас узнали
этот белобрысый мальчик с родинкой в пол-лица,
эта странная тётка, меня подвозившая до Рязани,
этот татуированный педик-официант

все они что-то знают, походу нас рассекретили
выходи на балкон только в темень, гася ночник
шкерься, теряйся, ножом сковырни с себя все отметины
если ещё не носил парики — то пора, начни

я тебя умоляю, меняй пароли и то, как я записана в телефоне
шмотки, фамилии и даже сорта наркотиков;
ты хотя бы не знаешь, что будет, когда они нас догонят,
это не снится тебе в кошмарах, как мне —
легко тебе;

мы не имели права даже на беглый, рассеянный перегляд,
даже сесть за соседние столики в суши-баре,
а теперь они вычислят нас — по чаду и по углям
и по людям, которых мы на своём пути сшибали;

посчитают урон; матюкаясь, оценят от нас ущерб
и господнев наказ о прощении будет тот чАс разорван:
нас достанут с деревьев, выколупнут с пещер,
приколотят гвоздями к прогнившей доске позора;

так что если прижмёт — вылезай даже вон из плоти,
убегай, даже если кровь закипает до пены и жжёт лицо,
это последнее слово к тебе.
в дверь уже колотят.

постарайся меня пережить
хоть на месяцок.
(С)


*   *   *
Мама, твои портреты в уюте комнат выцвели так, что вряд ли тебя напомнят, холст неживой бледен, угрюм и гладок – жалкое подобие, отпечаток, там нет тебя ни на волос, совсем, ни грамма. Я не люблю такие обманы, мама.
Я храню тебя правильнее, иначе.

Вот девочка влетает в квартиру с плачем, и это впервые не ссадина или шишка, ей так больно и страшно, что просто слишком. Эта боль обнимает ее и гладит, заполняет собой внутренности, тетради; мысли остры и безжалостны, как ножи. Девочка впервые не хочет жить.
Тогда ты берешь ее сердце в большие руки, стираешь эти вкрапления зла и муки, в целости и сияньи кладешь обратно, все в любви, как будто в гнезде из ваты. Девочка открывает глаза, смеется, полная теплотою с верхов до донца. И ты в ней, и ты на ее бумаге – родной, прекрасный, непостижимый ангел.

Или вот она горбится у стола, задачки все сложней, а она мала, она бесталанна, она ничего не может, ей гадко в этом теле и в этой коже, тяжести чувств и скованности ума; комната – ее храм и ее тюрьма.
А вечером ты вторгаешься в этот храм, распахиваешь створки оконных рам: «Знаю, учеба тоже тебе нужна, но это ведь потрясающая весна, может, у нас никогда такой вновь не будет. Как глупы откладывающие все люди!»
И вы идете – не важно, куда-нибудь, солнце расчищает глазную муть: тот, кто видит, на четверть уже спасен. Вы говорите без умолку обо всем, и эти слова – как на ушибе йод. Девочка узнает тебя, узнает, и россыпь твоих откровений, взращенных в ней, делает дух свободнее и сильней, становится началом ее луча.
Дома она заваривает чай, добавляет в него сахар и молоко, садится за стол и делает все легко.

Можно еще о том, что сейчас и здесь. Мама, во мне такая дурная смесь, память колючим осколком слезит глаза. Я так многое знаю, но не могу сказать, я влюбляюсь в людей и пугаюсь своей любви, я помню за собою десятки вин; трещу, как полыхающие дрова, играю в свои игрушечные слова, залепляю ими расщелины и пустоты. Я всегда, всегда упускаю что-то. Годы тихи и безрадостны, скоро двадцать. Как бы во всем хоть чуточку разобраться?
И ты приходишь - голосом в голове, жизненным торжеством в переплете вен, и ты растешь и крепнешь внутри меня. Я могу взять страх и ненависть – и унять, выиграть этот извечно идущий бой. Я могу быть сильной, как ты была, но - собой, обрастающей причудами на бегу. Кажется, я действительно все могу.

Мама, смотри, как я выросла, стала звонче. Ни один из моих рассказов еще не кончен, мне еще долго болтаться на этом свете. Я наконец достигла желанной тверди, мне идти и идти над обрывом, считая звезды. Я постараюсь все сделать, пока не поздно.
Это ты мой крепнущий голос в ушах у зала.
Ты никогда, никогда меня не бросала.
(С)

+3

19

формально - это стих.
но нами он давно был переложен на музыку и в узком кругу поется.
изначально посвящено Говарду Лавкрафту

Я буду сниться тебе после смерти,
Под маской желтого шелка.
Я очень тихо сыграю на флейте,
И очень недолго.
А ты пытайся в какой-то ответ
Интерпретировать звуки.
(Я очень тихо играю на флейте.
На грани слуха).
А на востоке восходит коллапс.
Пойдем посмотрим украдкой;
Чтоб не увидел случайно кто нас,
Несу я флейту в сухих птичьих лапках.
Играю музыку с легкой гнильцой,
Сбивая дыхание;
Под желтой маской упрятав лицо,
Под желтой тканью.
Не зная нот, подбираю на слух
Мелодию вивисекций,
На грязном каменном страшном полу
Усевшись с флейтой чудесной.
Шелк, шелк, лицо мое скрой,
Оставив глаз угольки.
Коллапс восходит черной звездой,
И бездны его глубоки.
Я прячу в себе такую же тьму
Под маской желтого шелка,
Лицо собрав себе самому
Из костяных осколков.
Я мифологию вновь воссоздам,
Маску подставив югу.
Слушай, как по антарктическим льдам
Пробиралась тайком Кали-Юга.

+4

20

Обещал – делюсь.
Выдающийся учитель, поэт, песенник и просто замечательный человек с чудовищной силой воли и огромной открытой душой. Человек, переживший такое, что сломает практически любого. Человек, заменивший мне отца. Да и не мне одному.


Небеса сентября

                                        В. Шукшину

Небеса сентября... О, щемящая бездна!
Как улыбка печали сквозь слезы "прости"...
И не гонит никто, и зачем — неизвестно,
только знаю наверно, что надо идти.

И названия нет этой старой болезни.
Чем мучительно-мил этот путь в никуда?
Что за странная блажь — мол, останется песня
да кому-то нужна наша в небе звезда?

Только дело не в этом. Не в этом, не в этом...
В кровь окрашена болью небесная даль.
Если русским рожден, то рожден быть поэтом.
А иначе не вынести эту печаль.

Сколько знает душа, вдохновенна любовью!
И как тесно ей быть в этом мире чужом...
Кто мы родине — дети с судьбой несыновьей?
Только мама все плачет о сыне своем.

Мама, я еще жив! Только сед и морщинист.
И идут как положено наши дела.
Что ж ты плачешь, родная? Рожая мужчину,
ты ведь знала, на что ты его родила.

Оттого-то в сентябрьской безоблачной cини
так калина красна по вечерней заре.
Если уж умирать от тоски по России,
дай мне бог умереть вот в таком сентябре.

Октябрь 1989


Возвращение

Воспаленный Восток
Лица нам золотит.
Жар Ярилы, струясь,
Восстает равнодушно.
Кто еще уцелел,
К полдню будет убит,
И к закату на нас
Зной рубахи осушит.

Мы давно потеряли
Дням и нечисти счет.
А потери считать
Перестали тем паче.
Нас под грай на заре
Воронье приберет
Да вонючий шакал
Ночью росной оплачет.

Как далек и кровав
Был на родину путь...
Нас там ждали. Там стон,
Там разор, пепелища...
Нас на день недостало.
Другие идут.
Пусть по нашим костям
В Русь дорогу отыщут.

И когда новый день
Лица им обольет,
Очерненные гневом
И скорбью жестокой,
Пусть последний поганый
В тот час проклянет
Это русское солнце,
Что встает на Востоке!

Январь 1989

А вот так Возвращение он спел вместе с другом, Александром Васиным-Макаровым, на юбилейном концерте. Мой учитель – слева (не опирается на стул). Там же его жена, Ирина Белецкая.

А вот песня Холода (стихи Павлинова). Сильнейшая песня о зиме сорок второго года.


Воспоминание о родине

Предбытие

Случайная искра в ристаниях миров,
идеею тепла — в тоске по воплощенью —
блуждал нигде мой дух, бесплотен и суров,
не ведая пространств, времен и тяготенья.

И был он сам в себе, и все в себя вмещал,
и, мыслью не пленен, из лона абсолюта
наивно презирал абсурд первоначал:
ничто, нигде, никак — всегда, во всем, повсюду.

Но — тайный ли призыв, или чуть слышный стон,
а может быть, толчок тепла теплу навстречу —
но был тот сирый дух взволнован и смущен
невнятным языком какой-то страстной речи.

То был язык любви... В нем жажда и мольба
плели себе венец из грез и ожиданий,
и воля в нем была покорностью раба,
а бренность бытия — мятежностью желаний...

То был язык любви. Пленительная речь
звала туда, где смерть беременна рожденьем,
в тот мир, где только жизнь назначена для встреч
и породненность душ венчает воплощенье.

Бытие

И внял наитью дух. И стал я в мире быть.
И именем людским меня назвали люди.
Но жизнь — в обмен на жизнь — судила мне забыть,
откуда родом тот, кто мной отныне будет...

Я в этот мир вошел неузнан, чужд и гол.
Туземная любовь вжимала крылья в плечи,
и, оскорбляя слух, божественный глагол
терзал страшнее, чем брань варварских наречий.

Но я учился быть. Терпел и постигал
презреннейший удел ничтожнейшего сана.
Науку выживать смиренно принимал
я за искусство жить. И восклицал: "Осанна!"

Как жадно я вдыхал отраву красоты!
Как будто понимал, что жить — для жизни мало...
И был убог мой быт, но помыслы — чисты.
И благосклонно жизнь на пленника взирала.

Но потревожен плен очарованья был
загадкой смутных снов, обрывков тайной речи...
Как будто дух-отец предчувствием томил,
что я еще не весь в себе вочеловечен.

И не учил никто — ни явно, ни во сне —
уменью отличать случайно приходящих...
Но будто прапрамать нашептывала мне:
"Люби, люби, мой сын. Возлюбишь — и обрящешь".

Так волей не своей я повторил тот круг.
Я вспомнил, вспомнил все! Я знаю эти лики!
Вот женщина моя, а вот мужчина-друг,
а вот залог судьбы — мой отрок ясноликий...

Не-бытие
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Да полно, было ли?.. Было ли...
Теперь, задним числом, всякой случайности
можно приписать волю провидения...
А может быть, все проще? Жизнь есть жизнь...
Может быть.
Только куда девать стихи, будь они прокляты?

Нет, я не властен, жизнь, в прозрениях своих:
мой дух кричит во мне. И все-таки права ты:
покуда бытие не оправдает их,
пророчества всегда проклятьями чреваты.

Но я не для того на землю призван был,
чтоб в пошлости почить, томясь духовной жаждой.
Довольно, что во мне мой дух себя явил
трехкратным рождеством. А смерть... Она однажды.

Кричи, мой дух, кричи молчанием. Cветла
моя звезда любви — единственной отчизны...
И что нам эта жизнь, что рушит зеркала,
в которых углядит неабсолютность жизни?

Но пусть не впору мне твой шутовской венец,
о самозванка жизнь, из лести и обмана...
Сын сына своего, брат брата и отец
мне данного в отцы, я говорю: осанна.

Внебытие

Я снова обойду заплеванный майдан,
где гомозится жизнь, постылая до боли:
затасканный спектакль, грошовый балаган,
где я не пожелал играть чужие роли.

Где тот же режиссер, бездарный прохиндей,
сюжет добра и зла мусолит в век из века,
где процветает ложь, что жизнь — борьба идей...
И только места нет идее человека.

Мне не о чем жалеть и не на что роптать.
Я знал, зачем пришел. Я знаю путь обратно.
Сочувствие, увы, не наша благодать,
но к первородству путь оплачен. Многократно.

Я отряхну с себя репейники судьбы,
освобожу ступни от кандалов из истин,
и, "быть или не быть" минуя без борьбы,
я стану, как пришел, — чужим, нагим и чистым...

Мир будет спать в тот час, когда я выйду в путь
на свет своей звезды, зовущей из тумана...
Но прежде чем его порог перешагнуть,
я обернусь в дверях и прошепчу: "Осанна..."

Апрель 1993

+5

21

*   *   *
На самом деле мне нравилась только ты,
мой идеал и мое мерило.
Во всех моих женщинах были твои черты,
и это с ними меня мирило.
Пока ты там, покорна своим страстям,
летаешь между Орсе и Прадо, -
я, можно сказать, собрал тебя по частям.
Звучит ужасно, но это правда.
Одна курноса, другая с родинкой на спине,
третья умеет все принимать как данность.
Одна не чает души в себе, другая - во мне
(вместе больше не попадалось).
Одна, как ты, со лба отдувает прядь,
другая вечно ключи теряет,
а что я ни разу не мог в одно все это собрать -
так Бог ошибок не повторяет.
И даже твоя душа, до которой ты
допустила меня раза три через все препоны, -
осталась тут, воплотившись во все живые цветы
и все неисправные телефоны.
А ты боялась, что я тут буду скучать,
подачки сам себе предлагая.
А ливни, а цены, а эти шахиды, а роспечать?
Бог с тобой, ты со мной, моя дорогая.
(С)


THERE THERE

Я там,
где на одном из миллионов
балконов, ты сидишь, один из тысяч,
и дышишь табаком одной из сотен,
к субботе наконец освободившись.

Я там,
где ты со мной играешь в прятки,
не помня имена, но помня лица.

Я чудом оказавшийся в десятке
всех тех, кого, должно быть, единицы.

Я там,

где ты отдёргиваешь шторы
и видишь пейзаж вокруг, тот самый.
И море за окном, такое море,
какое мы придумываем сами.

Я там, где джаз. А истина - в шнуровке
на кедах или в литре совиньона.

Был август, и посыпались хрущёвки
на серый цвет, простившийся с зелёным.

Но я остался там. Я - в каждом скромном
влюблённом юноше, я - в каждой божьей дочке.

Я тот ребёнок, что ты прячешь под дипломом
в большом шкафу, тебе доставшемся в рассрочку.

Я - тот, о ком забыл ты. Я - твой лучший
и твой последний шанс, я - та смешная
история друзьям на кухне душной,
которую ты плёл, присочиняя
всё новые подробности сюжета.

Потом вино мешалось с голосами.
И было лето сплошь во всём, такое лето,
какое мы придумываем сами.

И что страдать теперь,
что новым песням верить -
одно и то же всё.
Любовь не терпит прайса.

Я буду там, за выходной железной дверью.
Мы ещё можем прыгнуть в поезд.
Собирайся.
(С)


*   *   *
Мои бывшие все чаще выходят замуж.
Я смотрю на них и думаю молчаливо.
А двойник смеется - ну, ты теперь не станешь
ни красивым, ни уверенным, ни счастливым.

Посмотри на эти праздники в инстаграме,
на улыбки одноклассницы на фейсбуке,
на цветы и поздравления на экране.
Эти руки пожимали твои руки.

Эти ноги обвивали тебе спину.
Эти волосы светились под монитором.
Ты отдал задаром лучшую половину,
ты, охваченный по молодости задором

перебора,
отдáл все близкое ради дальних,
и ушел дорогой выморочной мечты.
А у бывших все закончилось идеально,
и на этих фото мог оказаться ты.

*

Мой двойник - циничная сволочь, и для атаки
выбирает ночное время, обычно в три.
Подавляет словно гребаный нефтетанкер,
с черным, вязким, дорогим веществом внутри.

Я, уже засыпая, огрызаюсь с улыбкой Джокера,
в духе батлов, глядя снизу, но как бы вниз:

"Ты, утопленный в чайнике Рассела котик Шредингера,
ты сферический конь! Ты в вакууме повис!
Ты никем не подтвержденная теорема,
но кидаешь аксиомические понты.

Лучше я подохну забытой всем фонемой,
чем начну сожалеть и стану таким, как ты!

Я же сделал это, сволочь, своим уходом.
Все в порядке, - потому что меня нет.
И не всяким сублимирующим отходам
обсуждать такой травмирующий момент.

Это хрупко, как мелодия окарина,
это сложно - верно выбрать свои пути...

Кстати, я давно хочу сказать тебе, упырина.
- нам пора расстаться. Дело во мне. Прости.
(С)

+5

22

Смотреть бы, как ты, рассекая руками пятна
Табачного дыма, танцуешь в испанской шали.
На фоне бы пели без пафоса и невнятно:
Слова разберешь, но они нам не помешают.
А впрочем, давайте без "нас", и не надо кроме
Тебя никаких персонажей, углов сюжета.
Одна только ты, с помадой оттенка крови,
И локоны лягут на плечи, как эполеты,
А черная юбка ударится кружевами
О ноги, и вылетит вверх, как крыло воронье.
Ты будешь плясать, ни о чем не переживая,
И рядом не будет ни близких, ни посторонних.
(С)


У бога дорог золотые, как день, глаза
и чёрные кудри спадают до самых плеч,
и, может быть, он не вернёт тебя мне назад,
но если вернёт, то я буду тебя беречь.

У бога морей на руках засыпает дочь
и, сказано, будет хитра и сильна душой,
но если захочет на дно тебя уволочь,
со мной или с ней – это выбор, хоть небольшой.

У бога осенней листвы, что вино, тоска
в прозрачных бокалах озёр до краёв блестит.
И вера в него так опасно к тебе близка,
что разве что вера в меня тебе будет щит,

ведь я не люблю ни дорог, что крадут покой,
ни моря, что словно бы всё состоит из слёз;
хоть осень смеётся и стонет наперебой,
но я никогда не приму её слов всерьёз.

В пути заблудившийся, видящий темноту
иль тонущий в самых глубинах чужой души,
пока ты стремишься ко мне и пока я жду,
никто нас друг к другу не сможет опустошить.

И если случится на нашем с тобой веку
проснуться, не помня друг друга, не помня снов,
то это не бог оказался жесток и скуп,
то это не свыше когда-то предрешено.

Не буду бороться ни с кем, никого винить,
не буду ударом ответствовать на удар.
Ни боги, ни люди не смогут разрезать нить,
покуда она не удавка, а хрупкий дар.
(С)


Я стою за витриной.
И руки мои фарфор.
Я пою и танцую криво с недавних пор,
уронили недавно на пол.
Но нравлюсь всем
без разбору: и в девятнадцать, и в тридцать семь.

Я стою за витриной.
Глаза мои - изумруд.
Без отраженного света они умрут.
Эти руки больные трогают лишь стило,
чтоб создать этот текст, но не могут разбить стекло.

Я стою за витриной, и ноги мои хрусталь.
Не носил эти туфли, в снега мои не врастал,
так чего говоришь, что в шкуре бывал моей?
Эта шкура - печальный жемчуг со дна морей
Я красива как дьявол, который мне за отца.
Только не поцелуешь. Нет у меня лица.
Белый-белый, он ничего не расскажет вам.
Я - балерина, не верьте моим словам.

Я стою за витриной,
и я - стройматериал.
Говоришь, ты нашел меня. Думаю, потерял.
За стеклом не читаются запах и цвет и звук.
Ты хоть раз у меня спросил,
как меня зовут?

Я стою за витриной.
Разбей ее молотком.
Я свечусь и не грею.
Ты со мной не знаком.
Я живая, живая, почти тридцать лет подряд!

Ты не слышишь меня.
Ведь куклы не говорят.
(С)


3.04

Я проснулся –
а небо яснее,
чем взгляд любимой.
Слушал Элвиса,
брился,
решил,
что пойду в плаще.
Полчаса танцевал,
полчаса простоял в гостиной.
Ничего не хотел.
Никуда не хотел
вообще.

Я спускался в подземку,
пальцы касались кнопок:

«Украду тебя в восемь?
В Питер ползёт весна».

А потом был хлопок.
Едкий запах.
Многоголосье.
Чьё-то звонкое «мама».

Влево
ушла
стена.

Поезд выплюнул двери,
что-то упало оземь,
я подумал о ней,
боже,
только бы не война.

Чьи-то красные руки,
чёрные с пеплом косы,
я подумал о ней,
боже,
только бы не она.

А потом стало тихо,
холодно
и бескровно.

Опустилась тугая
влажная простыня.

Поезд прибыл,
как должен.
Сенная.
Два сорок
ровно.
Без вагона.
Без окон.

И без меня.
(С)

+3

23

расскажи мне, как будет просто и так легко,
что страховочный трос скоро дёрнется, и повисну
над пронзительным Ничего, что так велико,
и не будет ничто ни любимо, ни ненавистно.
расскажи, что ничто бесконечным не может быть,
что облезет война и подгонится мир по росту,
и над чем разбивали плеяды учёных лбы,
отопрётся как ларчик в сказке, легко и просто.
расскажи мне, что каждый сломанный механизм
попадёт в руки мастера и заиграет снова.
что холодное пламя собьётся со всех страниц
и опять станет видно, какое там было слово.
расскажи мне о силе, скрывающейся во мне.
расскажи мне, что я смогу - и никак иначе.
что покой обретётся внутри меня и вовне.
что, пока мы все живы, смерть ничего не значит.
(С)


Это карма моя такая - любить отшельников!
Не нуждающихся ни в ком, по последним данным.
От меня им не нужно ни галстука, ни ошейника,
ни его миниатюры на безымянном.
И не то чтобы я не вышла лицом и разумом,
и не то чтобы от меня никакого проку:
но отшельник любовь чужую единоразово
принимает
и возвращается на дорогу.
Из меня ни дороги, ни дома не получается.
Сверхчеловек не ищет сверхчеловека.
Даже с такой, как я, чудеса случаются.
Вне зависимости от Господа, неба, века:
вот придет на порог аскет и, не дай Бог, женится...
и не дай бог, на мне...
да еще поэтов начнет цитировать.

Я же сама, увы, та ещё отшельница.
Я не жалуюсь.
Нет.
Просто факт констатирую.

Найдётся коса на камень и чтец на автора.
Всем, кроме жизни, легче делиться поровну.

Мне так нравится улыбаться на эскалаторе
движущимся
в противоположную сторону.
(С)


если имя моё - хроническая болезнь,
в несуразицу букв светом опасно лезть.
я здесь сам себе хоспис и сам же себе ребцентр.
слово было в начале, паузой став в конце.
я шальное дитя пластических хирургий,
те, кто знал меня раньше, помнят: взгляд был другим.
от него в каждом небе вспыхивала звезда.
мне так жаль, что его я больше не воссоздам.
ростовая мишень для панических спам-атак:
а-что-если-здесь-что-то-снова-пойдет-не-так?
недостаток тепла морозит сильней простуд.
я под сердцем ношу, как опухоль, пустоту,
непрестанно сосущую жизнь из багровых жил.
я в себе - новичок. она во мне - старожил.
это пробовали купировать и лечить:
и ладони тянули, светлые, как лучи,
и смотрели глазами, чистыми, как вода
родниковая; возвращали меня, когда
я играючи превращал слово "море" в "морг".
только я ничего взамен им отдать не мог.
еженощно шагают стрелки к пяти утра,
я вонзаю глаза больные в проём двора,
опасаясь закрыть их и угодить во сны,
как дешевое чтиво, лишённые глубины.
я боюсь, что, проснувшись, по горло врасту во тьму.
и спросить будет больше некого, почему.
нейролептики и ноотропы текут в крови,
не оставляя места ни для любви,
ни для рук твоих, что так чувственны и тонки...

...очень больно, что ты запомнишь меня таким.
(С)

+4

24

Он так её мучит, как будто растит жену.
Он ладит её под себя — под свои пороки,
Привычки, страхи, веснушчатость, рыжину.
Муштрует, мытарит, холит, даёт уроки.

И вот она приручается — тем верней,
Что мы не можем спокойно смотреть и ропщем.
Она же видит во всём заботу о ней.
Точнее, об их грядущем. Понятно, общем.

Он так её мучит, дрючит, костит, честит,
Он так её мучит — прицельно, умно, пристрастно,
Он так её мучит, как будто жену растит.
Но он не из тех, кто женится, — это ясно.

Выходит, всё это даром: "Анкор, анкор",
"Ко мне, ко мне," — переливчатый вопль тарзаний,
Скандалы, слёзы, истерики, весь декор,
Приходы, уходы и прочий мильон терзаний.

Так учат кутить обречённых на нищету.
Так учат наследного принца сидеть на троне —
И знают, что завтра трон разнесут в щепу,
Сперва разобравшись с особами царской крови.

Добро бы на нём не клином сошёлся свет
И всё сгодилось с другим, на него похожим;
Но в том-то вся и беда, что похожих нет,
И он её мучит, а мы ничего не можем.

...Но, может быть, вся дрессура идёт к тому,
Чтоб после позора, рёва, срыва, разрыва
Она дорастёт и станет равна ему,
А значит — непобедима, неуязвима?

И всё для того, чтоб отринув соблазн родства,
Давясь слезами, пройдя километры лезвий,
Она до него доросла — и переросла,
И перешагнула, и дальше пошла железной?..

А он останется — треснувшая броня,
Пустой стакан, перевёрнутая страница.
Не так ли и Бог испытывает меня,
Чтоб сделать себе подобным — и устраниться,
Да всё не выходит?..
(С)


В Интернете есть клип про бабушку и Альцгеймер, и не то чтоб его возможно смотреть без слёз. Человек живёт по закоротившей схеме, человек не воспринимает себя всерьёз, собирает углы и по ним собирает крошки, и одно из имён господних твердит, твердит, не отличает вилку от, скажем, ложки, и ногами вперёд выносят ему вердикт. Эта старая женщина роется в старых сумках, и сберкнижка воспоминаний горит в огне; эта старая женщина роется в старых сутках, и плодами Тантала память плывёт над ней. Непонятно, в чем божья авторская задумка, почему эта женщина падает и встаёт, снова падает головой в табуретный угол; кто-то в церкви поёт: "Да святится имя Твоё".

Я пытаюсь представить жизнь её до момента, на неё обвалившего крест, что она несла. Вдруг она умела играть на трёх инструментах, никому не жалела добра, не желала зла; вдруг пахала — в прямом и в переносном смысле; паковала посылки на фронт, находясь в тылу. А теперь у неё ни о ком ни единой мысли, и она лежит на холодном своём полу. Дети где-то в других городах, на иных планетах, и смеются они, и заводят своих детей, а быть может, что никого у неё и нету, и глаза у неё - пустой и ещё пустей. В клипе видно, как муж (или брат, или врач) приходит, и с холодного пола к кровати тащит её. И уходит из кадра, а беженка в переходе всё поёт и поёт: "Да святится имя Твоё".

В Интернете есть ролик про дедушку и Альцгеймер. Или, может, про бабушку. Бабушку, точно, да. Я не помню, чем различаются гей и геймер, почему сегодня не кончится никогда. И мне сорок лет, а детей моих — ни в проекте, ни в помине, я здесь одна как перст, но почему-то по комнате скачут дети, я пеку пирожки, почему-то никто не ест. Я торгую на рынке вязаными носками. У меня есть медаль и гордость не за себя. На обоях — рисунок внука, почти наскальный. Фотографии в чёрных рамках опять не спят. Я передам, что мы победили немцев, и за билет, конечно же, передам. Восемьдесят четыре, проблемы с сердцем, заплатить за свет, из крана течет вода. На каком ты фронте, гаснет слеза в плафоне, кто приходит, на полу лежать не даёт.

И невидимый голос в сломанном патефоне всё поёт и поёт "Да святится имя Твоё".
(С)


В промежутке между провинцией и столицей,
мегаполисом и заброшенной деревенькой,
зноем и мерзлотой, милицией и полицией,
эскалатором и проломленною ступенькой
вырос город и его действующие лица:
человек, что хотел слюбиться с ним и стерпеться,
человек, пригласивший в нём поселиться.

Поселились в итоге, в городе, в центре центра.
Бычий пузырь, позолоченная калитка.
В этом городе ещё находилась церковь,
где иконы сто лет не слышали ни молитвы.
Проживать здесь тем только и было ценно,
что построен был этот город на поле битвы,
высоки потолки, и очень низки в нём цены.

Пригласивший сначала вежлив был и радушен
к приглашённому гостю. Потчевал и смеялся:
надо ж, я в этом городе снова кому-то нужен,
пусть буклет для туристов в кармане изрядно смялся.
Приглашённый - точней, приглашённая - ела ужин,
приготовленный им, и себя выдирала с мясом
из былого контекста, как солнце сушило лужу.

Городской обитатель подкармливал сотню песен,
свой смеющийся дом, и будущий, на погосте,
голубей, что давно никому не носили писем,
и был этому городу - кожа его и кости.
Город, словно костюм, облегал его, мал и тесен,
и не видел в себе ни метра для юной гостьи,
выпевал сквозняками полночи: "Не надейся.
Уходи. Не жди, что об этом тебя попросят".

Что тебе скажет город, из которого ты уехал?
Ничего. Кроме кадров на фотоаппарате,
что, конечно же, неумехой у неумехи
непременно будет в обратном пути украден.
До того, как набрать код города, знать помехи,
и своим мячом не катиться к чужой ограде,
ибо ехать, моя дорогая, больная, нехер
где никто не живёт ни во имя тебя, ни ради...

Что касается города, был он, и есть, и будет.
Жителем меньше, жителем больше - смысла
не остаётся. Утро всё так же будит
коренных обитателей радужным коромыслом.
Путешественница проехала столько судеб,
сколько сложно вместить в себя календарным числам,
и вернулась на Родину, где её не осудят
за познавший чужбину взгляд, что остался чистым.

А тебе, странный город, спасибо за всё, по сути.
У тебя разлуке и стоило поучиться.
(С)


Посмотри на меня, как никто не умеет смотреть!
Посидим, помолчим - так никто не умеет молчать.
Пусть над нами сияет лазурью небесная твердь,
Или хляби земные разверзнутся грязью опять...
Я услышу тебя через сотни жестоких штормов!
Я увижу тебя через тысячи звёздных ночей!
Ты проникла в мой мир, словно лучик средь чёрных дымов,
И осталась во мне, как в чащобе - хрустальный ручей.
Я не буду гадать, разбиваясь о зыбкую гладь...
Не могу обещать измениться когда-нибудь впредь...
Но давай помолчим - так никто не умеет молчать!
Посмотри на меня, как никто не умеет смотреть!
(С)

+5

25

Тот Саша Чёрный, который прекрасный, нежный и смешной.

Апельсин

Вы сидели в манто на скале,
Обхвативши руками колена.
А я - на земле,
Там, где таяла пена,-
Сидел совершенно один
И чистил для вас апельсин.

Оранжевый плод!
Терпко-пахучий и плотный...
Ты наливался дремотно
Под солнцем где-то на юге,
И должен сейчас отправиться в рот
К моей серьезной подруге.
Судьба!

Пепельно-сизые финские волны!
О чем она думает,
Обхвативши руками колена
И зарывшись глазами в шумящую даль?
Принцесса! Подите сюда,
Вы не поэт, к чему вам смотреть,
Как ветер колотит воду по чреву?
Вот ваш апельсин!

И вот вы встали.
Раскинув малиновый шарф,
Отодвинули ветку сосны
И безмолвно пошли под скалистым навесом.
Я за вами - умильно и кротко.

Ваш веер изящно бил комаров -
На белой шее, щеках и ладонях.
Один, как тигр, укусил вас в пробор,
Вы вскрикнули, топнули гневно ногой
И спросили: "Где мой апельсин?"
Увы, я молчал.
Задумчивость, мать томно-сонной мечты,
Подбила меня на ужасный поступок...
Увы, я молчал!


Мой роман

Кто любит прачку, кто любит маркизу,
У каждого свой дурман,-
А я люблю консьержкину Лизу,
У нас - осенний роман.

Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой,-
Смешна любовь напоказ!
Но все ж тайком от матери строгой
Она прибегает не раз.

Свою мандолину снимаю со стенки,
Кручу залихватски ус...
Я отдал ей все: портрет Короленки
И нитку зеленых бус.

Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу,
Грызем соленый миндаль.
Нам ветер играет ноябрьскую фугу,
Нас греет русская шаль.

А Лизин кот, прокравшись за нею,
Обходит и нюхает пол.
И вдруг, насмешливо выгнувши шею,
Садится пред нами на стол.

Каминный кактус к нам тянет колючки,
И чайник ворчит, как шмель...
У Лизы чудесные теплые ручки
И в каждом глазу - газель.

Для нас уже нет двадцатого века,
И прошлого нам не жаль:
Мы два Робинзона, мы два человека,
Грызущие тихо миндаль.

Но вот в передней скрипят половицы,
Раскрылась створка дверей...
И Лиза уходит, потупив ресницы,
За матерью строгой своей.

На старом столе перевернуты книги,
Платочек лежит на полу.
На шляпе валяются липкие фиги,
И стул опрокинут в углу.

Для ясности, после ее ухода,
Я все-таки должен сказать,
Что Лизе - три с половиною года...
Зачем нам правду скрывать?


Любовь не картошка

Арон Фарфурник застукал наследницу дочку
С голодранцем студентом Эпштейном:
Они целовались! Под сливой у старых качелей.
Арон, выгоняя Эпштейна, измял ему страшно сорочку,
Дочку запер в кладовку и долго сопел над бассейном,
Где плавали красные рыбки. «Несчастный капцан!»

Что было! Эпштейна чуть-чуть не съели собаки,
Madame иссморкала от горя четыре платка,
А бурный Фарфурник разбил фамильный поднос.
Наутро очнулся. Разгладил бобровые баки,
Сел с женой на диван, втиснул руки в бока
И позвал от слез опухшую дочку.

Пилили, пилили, пилили, но дочка стояла как идол,
Смотрела в окно и скрипела, как злой попугай:
«Хочу за Эпштейна».— «Молчать!!!» — «Хо-чу за Эпштейна».
Фарфурник подумал... вздохнул. Ни словом решенья не выдал,
Послал куда-то прислугу, а сам, как бугай,
Уставился тяжко в ковер. Дочку заперли в спальне.

Эпштейн-голодранец откликнулся быстро на зов:
Пришел, негодяй, закурил и расселся как дома.
Madame огорченно сморкается в пятый платок.
Ой, сколько она наплела удручающих слов:
«Сибирщик! Босяк! Лапацон! Свиная трахома!
Провокатор невиннейшей девушки, чистой как мак!..»

«Ша...— начал Фарфурник.— Скажите, могли бы ли вы
Купить моей дочке хоть зонтик на ваши несчастные средства?
Галошу одну могли бы ли вы ей купить?!»
Зажглись в глазах у Эпштейна зловещие львы:
«Купить бы купил, да никто не оставил наследства».
Со стенки папаша Фарфурника строго косится.

«Ага, молодой человек! Но я не нуждаюсь! Пусть так.
Кончайте ваш курс, положите диплом на столе
и венчайтесь —
Я тоже имею в груди не лягушку, а сердце...
Пускай хоть за утку выходит — лишь был бы
счастливый ваш брак.
Но раньше диплома, пусть гром вас убьет,
не встречайтесь.
Иначе я вам сломаю все руки и ноги!»

«Да, да...— сказала madame.— В дворянской бане
во вторник
Уже намекали довольно прозрачно про вас и про
Розу,—
Их счастье, что я из-за пара не видела, кто!»
Эпштейн поклялся, что будет жить как затворник,
Учел про себя Фарфурника злую угрозу
И вышел, взволнованным ухом ловя рыданья
из спальни.

Вечером, вечером сторож бил
В колотушку что есть силы!
Как шакал Эпштейн бродил
Под окошком Розы милой.
Лампа погасла, всхлипнуло окошко,
В раме — белое, нежное пятно.
Полез Эпштейн — любовь не картошка:
Гоните в дверь, ворвется в окно.

Заперли, заперли крепко двери,
Задвинули шкафом, чтоб было верней.
Эпштейн наклонился к Фарфурника дщери
И мучит губы больней и больней...

Ждать ли, ждать ли три года диплома?
Роза цветет — Эпштейн не дурак:
Соперник Поплавский имеет три дома
И тоже питает надежду на брак...

За дверью Фарфурник, уткнувшись в подушку,
Храпит баритоном, жена — дискантом.
Раскатисто сторож бубнит в колотушку,
И ночь неслышно обходит дом.

+1

26

[ Компас ]

Иногда к востоку выходишь почти на запах:
тёплой кожи, полоски света за поворотом.

Если в северном сердце я долго носила запад, значит, это действительно было мне для чего-то.
Так выходят из комы, от комнат в сырое лето отделяются тенью, опять обретают тело.
Если столько историй меня приводили в это — значит, именно этого я для себя хотела.
Зимы чуют, врачуют, декабрь выходит чистым. Нити севера вьются серебряной тонкой пряжей.
Если горе случается с нами до боли быстро, значит, счастье готовит нас к выбору тех, кто важен.

Иногда так темно, что совсем не найти востока. Только запах ведёт тебя в призрачных катакомбах.

В моем северном сердце сегодня тепло настолько,
что оно неслучайно — единственный верный компас.
(С)


Когда ты был слаб, и тебя не держали ноги,
тебе утверждали: ты сильный, ты не отступишь.
Когда ты становишься сильным, сильнее многих,
ладони друзей сворачиваются в кукиш.

"Ты справишься сам, дружище. В тебя я верю" -
скажут они, оставя терпеть лишенья.
А ты остаешься сидеть у открытой двери,
куда не заходят даже по приглашеньям.

Клево быть слабым, и таять сугробом в марте,
а не пугать звериным своим оскалом.
Сильных никто не любит. Но знаешь, в Спарте
именно слабых бросали живьем на скалы.
(С)


Говорят, борьба в обмен на победу - самая лёгкая.
Говорят, если виден свет - хорошо идти.
Ну а если дорога - битая? Если - стёклами?
Если свет - это твой фонарь, и тебе нести?..

Уходить с пути?

Говорят, не видать конца - стало быть, начинать не стоило.
Говорят, ты живи, как есть, да еси иже.
Ну а если мне - двадцать семь, а хочу - по-своему?
Если дрожь руки - отпечатками на ноже?

Мне пора уже?

Только голос мой - он отныне не только мой.
Потому что звучит из сотни голодных ртов.
Этот голод не утолить никакой едой.
Этот враг сильнее любых врагов.

Кроме слов.
Кроме наших слов.

Да, не стёклами та дорога - дороги нет.
Да, не свет впереди; а что - я не расскажу.
Каждый сон я рисую дверь, за которой ждут.
Я рисую дверь; когда-нибудь да отворю.
За спиной у меня восстанет сотня моих побед.

И у каждой по фонарю.
(С)


Понимаешь?
Мы носим своих мертвецов под курткой. До дна дней.
Если смерти смотреть в лицо, становится холодней.
Вот приходит. Садится. Парень. Стройный, в глазах медь:
"Я учил тебя. На гитаре... Еще научил петь".

Другой - серый, почти белый. Тогда уже был стар:
"Ну, да. Было такое дело... Ставил тебе удар".

Третья с краешку, на кровати. Прямо ко мне в тыл:
"Помнишь море? Красное платье? Конечно, ты не забыл..."

Четвертый и пятый во тьме комнаты. Рядом. За рядом ряд.
Их шеренги длинны, изогнуты, и все они говорят:

"Я вам руну открыл. Райдо. Шалаш из пяти веток...
Помнишь, ты подпевал радио? Помнишь, как я едок?
Помнишь рано приехал в город, и я по нему водила?..
Помнишь, сели в блестящий форд, а в нем заиграл Дилан?
Помнишь, помнишь, ты помнишь..."

Помню. Вас, и все эти сказки.
Моих мертвецов шелестит, стонет хорал григорианский:
качается, шепчет, поет, звеня ключами, цепями, пивом...
Мои мертвецы пугают меня.
Но делают, блин...

счастливым?

Мои мертвецы постоянно со мной. И этот, с глазами-медью,
и красное платье, и старый изгой, и женщина-на-рассвете,
и тот кто пел обо мне - обо мне! - громко, но не натужно,
и тот, что из двух дюжин камней выбрал один нужный -
они поддерживают меня. И на пути тоже.
Знакомые, родственники, друзья, весь легион прохожих
хранят.
Я ношу своих мертвецов
с собой, из них состоя.

А когда замкнется мое кольцо -
печать, приговор, статья,-
приду к тебе, и скажу: Помнишь,
про мертвецов? На крыше?

Дай мне куртку. Чего смотришь?
Там холодно так, выше...

Я с тобой. И буду с тобой.
Смерти нет. У меня - вышло!

Понимаешь?
У нас вышло.
(С)


Так мы младенцами на руках у бабушек возлежим,
а потом орем: "Ваш постельный режим
надоел мне до озверелых колик!" и
идем в тусу приятелей-алкоголиков
на заброшенные этажи.

Так мы руку в руке у матери держим, выводим "А",
узнаем, что ученье - свет, неученье - тьма,
а потом на нее орем: "Ты испортила мне все детство!
От учебы этой дурацкой куда мне деться?"
Сходим с рельсов,
с ума.

Так мы ходим в церковь, слушаем о Христе
и о Деве Марии, нарисованных на холсте,
а потом теряем девственность с кем-то на спор,
и ее не восстановишь, как загранпаспорт,
плюс ребеночек
на хвосте.

Так мы в курилке прогуливаем ОБЖ,
а потом, когда оказываемся в жэ,
например, в горящем чаду квартиры,
мы теряем напрочь ориентиры
и прячемся в гараже.

Так мы клянемся в вечной по гроб любви,
а когда она подхватывает ОРВИ,
мы идем целоваться в ночные клубы,
перемазав помадой губы,
веря - это у нас
в крови.

Так мы спим, обнимая нежно своих зазноб,
и целуем их в чистый высокий лоб,
а потом демонстративно пишем в статус -
мол, я сегодня ночью с другой останусь,
да, мудак я
и остолоп.

Так мы в отрочестве просим купить котят,
даже если родители этого не хотят,
и котята утром нас в школу будят,
мы отрезаем им хвост - посмотреть, что будет,
домашний кинотеатр.

Так мы пробуем наркотики в первый раз
у соседа на хате, и искры летят из глаз,
а потом в наши глаза-бойницы
смотрит мама, папа, врач из больницы,
и это десятый класс.

Так мы проходим мимо того, которого бьют,
потому что нас ждет вконтакте, диван, уют,
после видим фото лучшего друга по прессе желтой,
того, кто ни разу тебе не сказал "Пошел ты"
или "Мать твою".

Так мы уходим гордо, как Тамерлан,
потому что она залетела и более не мила,
мы идем кого посвежее трахать,
а потом наполняемся жидким страхом,
узнав, что она умерла.

Так мы маму целуем в детстве каждую ночь,
а потом вырастаем без желания ей помочь,
или бьем ногами в старости за болезни,
до крови, чей вкус становится все железней,
и уходим прочь.

Так мы про Бога гадости говорим,
а потом орем: "Пожалуйста, отвори!"
разбивая костяшки о двери Рая,
если мы в агонии умираем,
ни на грош не ведая,
что творим.
(С)

+2


Вы здесь » Легенды Хивера » Творчество » Стихотворения